Зябкий холодок прошел за плечами Катерины. Она сжалась, еле сдерживая гнев. Глаза ее избегали встречи с настороженным взглядом Григория.
– Что-то с тобой плохо, Катя? Мерзнешь, верно?
– Да нет. Так это, – глухо ответила Катерина и подошла к костру; ее сверкающий взгляд встретился с усталыми глазами Григория.
– Почему ты думаешь, что другие работают только за деньги, за жалованье, за полевые проценты, а не так, как ты, за честь и совесть?! – задыхаясь, проговорила она.
Григорий побледнел.
– Вранье.
– Нет, не вранье! Ты приехал, посмотрел и решил: закрыть Талгат!.. Закрыть как вредную и дорогую выдумку. И ты даже удивлен, как это мы, казенные работники, не додумались сами до этого? Ага? А мы вот роемся в горах, в размытых породах! Бродим в ледяной воде горных рек, бьем шурфы, роем канавы… и все это без мысли, без желания и цели, ага? А ты один, один за всех думающий, страдающий!.. Разве тебе не тяжело?
– Вранье, вранье!
– Нет, не вранье. Когда ты сидел ночами над Приречьем, тебе помогала я. И верила в твои выводы. Но теперь мне кажется, в Приречье железа нет! Что-то еще скажет Чернявский и Редькин?
– Что?!
Григорий звучно перекусил мундштук папиросы и, сузив свои серые, режущие глаза, процедил сквозь зубы:
– А как же ты подписала мой февральский доклад в Москву? Как?
– Я верила в твои дерзания! – горячо воскликнула Катерина. – А ты? Один за всех, ага? Мы щупаем каждый аршин этих интересных отрогов Талгата, и мы найдем здесь месторождения! Найдем! Вот он, оловянный камень. Их у меня полный карман! Поинтересуйся. А что это? Серебристо-свинцовое оруденение. А это? – и вздрагивающими пальцами Катерина развернула платочек. – Талгат красив! Но Талгат и богат металлами! И мы откроем эти богатства Талгата! А ты… Оставь нас!
Гневное лицо Катерины пылало. Она стояла перед Григорием прямо, вызывающе. Ее правая рука, в которой она держала зажатый в ладони оловянный камень, заметно вздрагивала.
Черная голова Новоселова с вытаращенными глазами высунулась из палатки и тут же скрылась.
– Ну а что еще? – спросил Григорий. – Или это все? А теперь слушай: за отдел металлов отвечаю я.
Повернулся и ушел.
Катерина все еще стояла у костра, кусая вздрагивающие красные губы.
Эхо ссоры геологов прокатилось далеко по отрогам Талгата, и, как всегда после неудач, люди начали громко высказывать свое неудовольствие. Одни видели причину всех бед в Катерине, некоторые – в плохо разработанных маршрутах, третьи защищали непреклонность Катерины и надеялись найти оруденение промышленного значения.
Григорий, объезжая на соловом иноходце объекты работ, встретился в тот день с Пантелеем.
Пантелей Фомич уехал на тяжело навьюченном рыжем мерине в тайгу, к Разлюлюевке. Туда же вчера переехала вся его бригада с геологом Павлой-цыганкой.
Остановив мерина, Пантелей снял картуз, вытер мокрый лоб платком, пошарил пальцами в русой бородке и смял лицо в широкой улыбке.
– Здравия желаю, племяш!
– Добрый день.
– Все нюхаешь? Щупаешь?
– Нюхаю и щупаю.
Пантелей нахмурил лоб и спрятал улыбку:
– Так, так. Закрываешь нашу статью?
– Думаю.
– А какую же заместо нас откроешь?
– Приреченскую.
– А-а. Слыхал. А силенки-то хватит али позаимствуешь у кого другого? – Глаза Пантелея заискрились недобрыми огоньками, руки мяли в ладонях повод.
– Ну, ты, дядя, эту песенку оставь.
– Так, так. Знамо дело. Только есть пословица: хозяйство вести – не галифе трясти. Копейка – прыгунья. Пристрой ее в деле не тем концом – убыток. Да ведь тебя не учить? – И, ехидно скаля белые зубы, объяснил: – А бывает и так, Гришуха: разгонят лошадей, удержу нет – мчатся! Дух перехватывает, а остановиться не могут. А тут ложок… Хвать! И разнесло телегу в прах. Хе-хе-хе-хс!
У Григория покраснели скулы, но он улыбнулся и сдержанно ответил:
– Что же, бывает, дядя, бывает! Но я думаю: приреченская телега выдержит. А вот талгатская – трещит. Или вы плохо умеете ездить? Гоните сломя голову, а толку нет.
Пантелей качнулся в седле, натянул повод и, ухмыляясь, осторожно заметил:
– Жадный ты, как я вижу, Гришуха! Ох какой жадный! Тебе бы всю жизнь поднять вверх дном. И Приречье, и Барени, и Саяны!.. А сила где? Надо, брат, мерить не своим аршином, а общим, мирским, – сказал он и поставил перед своим носом указательный палец как высочайшую точку своей мысли.
– Ну, ну, дядя! Говорить-то ты умеешь, – хмуро промолвил Григорий. – А вот в поисках твоей ловкости не вижу. Что же это, по мирскому аршину?
– Эк как! – Пантелей почесал в затылке. – Месторождение найдем. Гриша, найдем! Вот еду на Разлюлюевку. Ну, до свиданьица! – И, поддав ногой мерину под живот, проехал мимо.
Григорий даже вспотел от разговора с дядей и долго еще ворчал себе под нос, пока не подъехал к третьей буровой вышке, возле которой чернела на фоне неба заматерелая, старая сосна.
Третья буровая возвышалась на высокой треноге. Бурение велось вращательным способом на большую глубину. Буровые трубы прошли несколько беднорудных горизонтов, но оруденения промышленного значения не было обнаружено.
