Все-таки оказалось, что их было семеро. Когда закончил стрелять, затвор не встал на задержку, а значит, оставался еще один патрон. Всего патронов было восемь – итого – семь бандитов.
– Митяй, собери у них мачете! – приказал я, и Митька дернулся, будто на спине нажали кнопку, и, недоверчиво помотав головой, сипло выдавил:
– Ну ты в натуре даешь! Ни-иштяааак! Откуда ствол?
– Митя, собирай, и в машину! Сейчас набегут – патронов не хватит!
Митька подхватился с места, подбежал к стонущим и дергающимся бандитам, а я нажал кнопку сигнализации, разблокировав двери, и, воткнув ключ в зажигание, завел затарахтевший дизелем джип. Митька ворвался в салон секунд через десять, не глядя швырнул между сиденьями четыре мачете и облегченно откинулся на спинку кресла:
– Уфф! Все! Может, надо было добить?!
– Да пох! – рявнул я и рванул с места. Вслед нам откуда-то ударил выстрел, и по машине будто кто-то запустил пригоршню мелкого гравия. Я оскалился, зарычал и еще прибавил газу, потом переключился на вторую передачу.
Мотор ревел, джип несся вперед, перескочил через бордюр, снес небольшую березу, росшую у газового пункта, и, зацепив углом бампера припаркованную девятку, вынесся на дорогу.
Скорее, скорее!
Сзади еще бухали выстрелы, но бесполезно: видать, стреляли из охотничьего ружья. Близко – опасно, на дальнем расстоянии – все равно как если бы они сняли штаны и перданули в нашу сторону. Звук и запах есть, а толку никакого. Кроме чувства удовлетворения. Нашего удовлетворения.
– Ушли! Ушли-и-и! – завопил Митька и с восторгом посмотрел на меня. – Андрюха, ну ты и монстр! Расскажешь потом, где затарился джипом и стволом! Ништя-а-ак! Живем, Андрюха!
– Живем! – тоже улыбнулся я и осторожно переключился на четвертую передачу.
Все время, что мы ехали в Юбилейный, Митька бормотал без умолку, возбужденный, даже ненормально возбужденный. Он то показывал пальцем на скопления битых машин, крича что-то вроде «Пипе-е-ец!», то, сбиваясь, перескакивая с одного на другое, говорил, говорил, говорил… как плотину прорвало. Рассказывал о том, как выживал эти дни рядом с раздувающимися от жары телами родителей и с ужасом думал о том, куда ему деваться.
Он вообще вначале решил, что остался в целом свете один. А когда услышал за окном голоса, ужасно обрадовался, открыл окно, хотел высунуться и крикнуть, но зацепился штаниной за отцовское кресло, стоявшее возле батареи отопления, и опоздал. Слава богу, опоздал. И только смотрел на то, как несколько парней, явно нерусских, забивают до смерти парнишку лет тринадцати, радостно скалясь, будто не человека убивали, а палочкой-«саблей» срубали верхушки у чертополоха. И это было страшно. И совершенно непредставимо.
А потом они пошли прочь, с хохотом обсуждая, кто какой удар нанес и как брызнула кровь и мозги. И как жалобно визжал пацаненок, которому перебили ноги.
Митьку тогда вырвало, и он долго не мог заставить себя выйти из дома, чтобы хотя бы немного осмотреться. А когда вышел – уже вечером, решил все-таки пройтись и посмотреть, – на него едва не налетела толпа человек в десять, не меньше. Они, похоже, от кого-то спасались, так что Митьку не заметили. Он от неожиданности и спрятаться не успел – прижался лишь к стволу тополя, вот и все его прикрытие. И только через пять минут, едва не надув в штаны от страху, трусцой побежал домой – к мертвым родителям, не зная, что делать и как дальше жить.
– Я, кстати, вспоминал про тебя! – захлебываясь словами, говорил и говорил Митька. – Вспоминал! Я звонил тебе! Вначале гудки шли! Потом абонент недоступен! И всё! Связи нет! И что делать, я не знаю! Хоть вешайся! Правда, я хотел! Думал, чем так жить, лучше сдохнуть! Я один, и всюду какие-то уроды! И придется мне валяться на улице, как тому пацану, с выдернутыми кишками! Лучше уж здесь, с родителями!
А потом «железный Митька» вдруг завыл. Зарыдал – в голос, раскачиваясь, как молящийся еврей, страшно, как только и могут выть пацаны, уже почти взрослые, сильные, привыкшие держать свои нервы в кулаке, привыкшие держать удар, но… этот удар был слишком силен. И я его понимал. Я испытал то же самое – только без ублюдков на улицах.
– Ладно, Мить… успокойся! – сказал я максимально уверенно и твердо. – Теперь мы с тобой. И еще парней подберем. И будет все нормально!
Кстати сказать, я никогда не употребляю слово «пацан». Только в детстве так говорил, а когда папа мне рассказал, откуда взялось это слово, совершенно выкинул его из лексикона. Оказалось, «поцан», или «маленький поц» – это перевод с идиша. Так еврейские уголовники называли мелких мальчишек-шестерок, которые ухаживали за взрослыми преступниками, «шестерили», если по-нашему. «Поц» – это член. «Поцан» – «маленький член». То есть «пацаны» – это искаженное «маленькие члены». Хорошо ли называться «маленьким членом»? Кому как. Мне – неприятно.
– А что нормально, Андрюх? – вздохнул Митька, утирая глаза. – Что может быть нормального? Ты посмотри вокруг! Ну как тут может быть все нормально?! У тебя есть какой-то план?
