– Мы вроде как начинаем все заново, верно? – неуверенно произносит Филлис.
– Ну, может быть, там Джо удастся увидеть себя яснее. Однако никакого начала заново тут нет, Филлис. Это лишь часть ваших продолжающихся поисков.
– Как по-вашему, Фрэнк, что с нами будет?
Канадцы вваливаются в зал, толкаясь локтями и гогоча, как хоккейные болельщики, – что мужчины, что женщины. Большие, здоровые, счастливые, общительные белые люди, которые не собираются оставить на тарелках ни крошки, да и принаряжаться без особой на то причины тоже. Разбившись на пары и тройки и распевая йодли, они скрываются за двойными металлическими дверьми уборных. (На мой взгляд, наилучшие стопроцентные американцы – это канадцы. По правде сказать, я подумываю о том, чтобы перебраться в их страну, которая обладает всеми достоинствами наших штатов и не обладает почти ни одним из их недостатков, – плюс здравоохранение, сопровождающее человека от колыбели до могилы, и лишь малая доля того числа убийц, что порождается нами. За сорок девятой параллелью меня поджидает заманчивая пенсионная жизнь.)
– Вы меня слышите, Фрэнк?
– Слышу, Филлис. Громко и ясно. – Последняя смеющаяся канадка исчезает с сумочкой в руках за дверью женской уборной, в которой уже начался обмен критическими мнениями о мужчинах и разговор о том, как им «повезло» – напоролись на ораву таких тупиц. – Вы с Джо слишком много думаете о счастье, Филлис. А надо бы просто купить у вашего нового риелтора первый же дом, который понравится вам хотя бы наполовину, и начать это самое счастье выстраивать. Не такое уж и сложное дело.
– Наверное, у меня просто дурное настроение – из-за моей операции, – говорит Филлис. – Я понимаю, что нам повезло. Сейчас некоторые из молодых людей даже думать о покупке дома позволить себе не могут.
– И некоторые из пожилых тоже. – Интересно, прикидываю я, считают ли себя Филлис и Джо частью нации молодых? И повторяю: – Мне пора двигаться.
– Как ваш сын? Вы ведь говорили, что у него Ходжкин, или травма мозга, или что-то еще, так?
– Он поправляется, Филлис. (Поправлялся до сегодняшнего вечера.) Хороший мальчик. Спасибо, что спросили.
– Джо тоже нуждается сейчас в серьезном уходе, – говорит Филлис, не желающая заканчивать разговор. (В уборной одна из женщин испускает индейский клич, остальные заливаются смехом. Я слышу, как хлопает дверь кабинки. «Ну, братцы… Иисууусе!» Это уже мужской крик за соседней дверью.) – Что-то должно измениться в наших отношениях, Фрэнк. Когда создаешь семью по второму разу, бывает так трудно впускать в свой внутренний мир другого человека.
– Это и в первый нелегко, – нетерпеливо отвечаю я.
Филлис явно к чему-то клонит. Но к чему? У меня имелась когда-то клиентка – жена профессора церковной истории и мать троих детей, один из них был аутистом, его приходилось держать в машине привязанным, – так она однажды спросила, не желаю ли я раздеться догола (она тоже разденется) и полюбить ее на лакированном полу псевдоранчо в Белл-Миде – дома, который понравился ее мужу и который она сочла нужным осмотреть вторично, поскольку поэтажному плану не хватало, как ей показалось, «логической завершенности». У психоаналитиков это называется «переносом». Впрочем, ни для кого в риелторском бизнесе сексуальная его составляющая не тайна: часы, проводимые наедине в непосредственной близости (на переднем сиденье машины, в искусительно пустых домах); не так чтобы ложная аура беззащитности и уступчивости; возможность будущего, которое повторится по той же схеме – неожиданные, покалывающие иголочками кожу взгляды глаза в глаза на краю какой-нибудь грядки латука; почти неприметное переглядывание украдкой через горячую летнюю парковку или полированное оконное стекло – да еще и в присутствии супруга. За эти три с половиной года случались мгновения, когда я вел себя не как образцовый гражданин. Другое дело, что за такие штуки можно потерять лицензию и обратиться в посмешище всего города, а я ни тем ни другим рисковать не хочу, хоть в прошлом и позволял себе многое.
И все же я ловлю себя на том, что невесть по какой причине представляю пухленькую Филлис не в халате с печатным рисунком из розовых петунии, а в коротенькой комбинации на голое тело, – она разговаривает со мной, держа в руке стаканчик теплого скотча и поглядывая сквозь жалюзи на гравиевую парковку «Сонной Лощины», по которой восемнадцатилетний сын владельца мотеля Момбо (наполовину полинезиец), по пояс голый, со вздувшимися мышцами, тащит мешок с мусором к контейнеру, что стоит под окном ванной комнаты Маркэмов, за дверью коей мешкотный Джо без всякого удовольствия отдает природе менее всего волнующую воображение дань. Уже второй раз за этот день я думаю о Филлис «вот так», даром что знаю о непорядке с ее здоровьем. И вопрос мой таков: с чего бы это?
– Значит, вы живете один? – спрашивает Филлис.
– Почему вы так решили?
– Просто Джо одно время считал вас геем.
– Ну вот еще. Я, как выражается мой сын, калач тертый.
