– Твой старик тоже не блеснул. Если тебя это утешит. А жаль. Не хочешь сказать мне, что тебе так понравилось, что отогнало мысли, которые тебя донимали?
– Не такой уж ты и старик. – Взгляд Пола становится укоризненным.
– Сорок четыре.
– Угу, – произносит он. Возможно, теперь ему пришла в голову мысль слишком раздражающая, чтобы ее высказывать. – Ты еще можешь измениться к лучшему.
– Не уверен, – отвечаю я. – Твоя мама так не считает.
Во всяком случае, в настоящее время она никаких улучшений во мне не усматривает.
– Знаешь, какая авиакомпания самая лучшая?
– Нет, но не прочь узнать.
– «Северо-западная», – серьезно сообщает Пол. – Потому что одним ее самолетом можно прилететь сразу в два города – Миннеаполис и Сент-Пол. – И он изо всех сил старается не загоготать. Не знаю почему, но это смешно.
– Может быть, как-нибудь съездим туда, туристами.
Я смотрю на мячи, плывущие по воздуху, как пузырьки.
– А какой-нибудь «Зал славы» в Миннесоте есть?
– Скорее всего, нет.
– Ладно, хорошо, – говорит он. – Тогда можно и съездить.
Прежде чем покинуть «Зал», мы совершаем быстрый набег на сувенирный магазинчик. Пол, следуя моим указаниям, выбирает крошечные сережки (золотые баскетбольные мячи) для сестры и пресс-папье (опять-таки баскетбольный мяч, но пластмассовый) для матери. Он не очень уверен, что им понравятся такие подарки, но я убеждаю его, что как раз они-то и понравятся. Мы прикидываем, не приобрести ли нам кроличью лапку с прикрепленным к ней мячом в качестве оливковой ветви, которую он поднесет Чарли, однако, поглядев на нее с минуту, Пол становится несговорчивым. «У него и так уже все есть», – говорит он тоном скупца, не добавив, впрочем, «в том числе твоя жена и дети». В итоге мы покупаем себе по футболке и направляемся к парковке, оставив Чарли без подарка, что нас обоих вполне устраивает.
Выйдя на асфальт, мы попадаем в жаркий массачусетский полдень. Машин на парковке сильно прибавилось. Река пахнет сильнее, подернулась дымкой. Мы провели в «Зале славы» сорок пять минут, и я ими доволен, поскольку нам удалось выполнить задуманное, обменяться словами надежды, вникнуть в то, что вызывает непосредственный интерес, но также и озабоченность (размышления Пола над тем, о чем он думает), и, может быть, стать сплоченной командой.
Оклахомский здоровяк в спортивном костюме со своей крошечной дочерью устроились под юной липой – из тех, что недавно высадили вдоль защищающей «Зал» от половодья стены. Они наслаждаются ленчем, на траве вокруг разложены пакеты из фольги, еду отец с дочерью запивают, разливая что-то из термоса «Иглу» по бумажным стаканчикам. Оклахомец снял кеды и носки, закатал до колен брюки, вылитый фермер. Малышка Кристи, чистенькая, точно пасхальный подарок, доверительно и живо говорит что-то уставившемуся в небо отцу. Меня одолевает искушение подойти к ним, попрощаться, поговорить еще раз – мы ведь уже знакомы, – измыслить какие-нибудь якобы профессиональные сведения – «мне вот пришло в голову, и как хорошо, что я нашел вас, вам об этом следует знать», – что-нибудь по риелторской части. Меня, как и всегда, трогают горести американцев, вынужденных сниматься с насиженного места.
Да только нет у меня в запасе ничего ему не известного (такова природа риелторской премудрости), и я решаю не подходить, остаюсь у своей машины и уважительно наблюдаю за ними. Они расположились спиной ко мне, их скромный пикник уютно, по-свойски дополняет панорамный вид кажущейся какой-то зарубежной реки, и все их надежды связаны с новым жильем. Есть люди, умеющие прекрасно обходиться собственными силами, и, по самой достоверной статистике, оседают они там, где им будет житься лучше всего.
– Догадайся, насколько я проголодался, – говорит Пол поверх горячей крыши машины; он ждет, когда я открою его дверцу. Пол щурится от солнца и сейчас неприятно смахивает на малолетнего преступника.
– Дай подумать, – отвечаю я. – Предполагалось, что ты добудешь для нас что-то из ебаных торговых автоматов.
«Ебаных» я вставил, чтобы потешить его. За нами погромыхивает автострада: легковушки, фургоны, взятые напрокат прицепы – Америка в послеполуденном субботнем движении.
– Похоже, я лажанулся, – говорит он, возвращая брошенную мной перчатку. – Но сейчас я съел бы и жопу дохлого бегемота.
Зловредная ухмылка еще сильнее портит черты его припухлого детского лица.
– На пустую голову полезнее суп, – отвечаю я и щелкаю замком его дверцы.
– Лады, дох-туур! Дох-тур, дох-тур, дох-тур, – произносит он, рывком открывает дверцу и ныряет в машину. И оттуда до меня доносится: «гав-гав-гав-гав». Не знаю, что это означает. Счастье (как у настоящей собаки)? Гибель счастья от руки неуверенности? Страх и надежда, помнится, читал я где-то, с изнанки очень похожи.
Послеполуденный ветерок доносит до сидящей в тени липы Кристи непонятные звуки – собачий лай, издавемый моим сыном в машине. Она оборачивается, недоуменно смотрит на меня. Я машу ей рукой – мимолетный жест, которого ее неотесанный отец не видит. А затем сую голову в горячую, как печь, машину, и мы с сыном устремляемся к Куперстауну.
