День независимости полностью

В час дня мы останавливаемся у придорожной закусочной, и я отправляю Пола за пакетом сэндвичей и «Диет-Пепси», а сам отправляюсь в мужскую уборную, чтобы смыть с моей руки мертвого гракла. Потом мы снова летим по магистрали, минуя «Тропу Аппалачей», прорезая южные Беркширы, где Пол не так давно был узником «Лагеря горемык», впрочем, теперь ему не до упоминаний об этом, так глубоко погрузился он в свои запутанные заботы – обдумывание думания, безмолвное гавканье и, возможно, колотье в пенисе.

Продышав полчаса кислым запахом его пота, я предлагаю Полу снять майку «Счастье – это одиночество» и надеть новую – дабы переменить картинку, символически переодеться для нашего путешествия. К моему удивлению, он соглашается, стягивает старую грязную футболку, беззастенчиво выставив напоказ свой не загорелый, безволосый и на удивление тряский торс. (Возможно, он вырастет полноватым, в отличие от Энн и меня; хотя, если Пол переживет свои пятнадцать лет, это будет без разницы.)

Новая майка велика ему – длинная, белая, с суперреалистическим изображением оранжевого баскетбольного мяча на груди и рубленой надписью красного цвета: The Rock[79]. Пахнет она новизной, крахмалом и химической чистотой и, надеюсь, сможет замаскировать сальный душок немытости Пола до времени, когда мы вселимся в «Харчевню Зверобоя», где я загоню его под душ и украдкой выброшу старую майку.

В скором времени съеденные нами сэндвичи сказываются на Поле, он снова погружается в мрачное молчание, затем веки его тяжелеют, а когда по обе стороны дороги начинают мелькать стандартные образцы зеленой идиллии Массачусетса, соскальзывает в сон. Я включаю радио, чтобы послушать прогноз погоды, выяснить, что творится на дорогах, и, быть может, узнать подробности вчерашнего убийства, которое произошло как-никак в центре Новой Англии, лишь в восьмидесяти милях к югу от меня, в пределах обзорной зоны радаров горя, утраты, надругательства. Однако и на длинных волнах, и на ультракоротких звучат лишь обычные новости о дорожных смертях выходного дня: шесть в Коннектикуте, шесть в Массачусетсе, две в Вермонте, десять в Нью-Йорке. Плюс пятеро утонувших, трое унесенных океаном в лодке, двое упавших с большой высоты, один задохнувшийся, один «погибший от пиротехники». И никаких зарезанных. По-видимому, информация о вчерашней ночной смерти сочтена непригодной для праздников.

Я шарю вокруг программы новостей, радуясь тому, что Пол временно недееспособен и мой мозг получил возможность самостоятельно отыскать для себя уровень комфорта. Медицинская программа «Звоните – отвечаем» радио Питтсфилда предлагает «безболезненную помощь с эрекцией»; посвященный финансовым вопросам христианский радиомарафон Шатикока обсуждает отношение Создателя к документам, связанным с главой 13 (некоторые Господь находит правильными); еще одна станция подробно рассказывает о людях, коротающих в Аттике пожизненное заключение, выпекая булочки, которые девочки-скауты затем продают «населению». «Мы считаем, что не стоит полностью отсекать нас от попыток увеличить количество добра в мире, – говорит один из них (остальные смеются), – просто слоняться в наших зеленых костюмчиках по камерам друг друга и махать кулаками нам неохота». И кто-то добавляет фальцетом: «Во всяком случае, нынче вечером».

На границе штата Нью-Йорк мы попадаем в статическую зону, и я выключаю приемник. Сын сидит рядом, припав изуродованной ножницами головой к прохладному оконному стеклу, разум его блуждает в какой-то густо населенной, зачумленной воспоминаниями тьме, заставляя пальцы Пола приплясывать, а щеку подергиваться, как у щенка, которому снится побег на свободу, мой же разум с неожиданной приязнью обращается к большому синему особняку на холме, который принадлежит домостроителю О’Деллу; к мыслям о том, какой это отличный, пусть и обезличенный, но отвечающий нашим мечтаниям дом – место, в котором любая современная семья какого угодно склада и супружеского опыта ощутила бы себя, не сумев наладить разумно приличную жизнь, безмозглой идиоткой. Правда, сам я «налаживать» жизнь так и не наловчился – даже в самые наши безмятежные дни, когда мы были опрятной семьей и жили в солидном хаддамском доме. Как-то не удавалось мне никогда соорудить достаточно прочный фундамент, создать принципы семейного устройства, которые были бы приняты каждым из нас. Я слишком отдавался работе спортивного журналиста; никогда не считал, что обладание домом так уж отличается от его аренды (вся разница в том, что в другой переехать нельзя). По моему разумению, основу всей жизни составляют ощущения непредвиденности и возможности неизбежной перемены в положении вещей, пусть мы и прожили в том доме больше десяти лет, а я задержался в нем и еще на какое-то время. Мне всегда казалось достаточным просто знать, что кто-то любит меня и будет любить всегда (я и сегодня пытался убедить в этом Энн, и она снова отмахнулась от моих слов), что только это знание, а не какой-либо из персонажей пьесы и образует mise en scène любви.