С трёх сторон алтайцев издревле окружали плотной блокадой три мировые религии. С севера — христианство, с юга — буддизм, с запада — ислам, и только с востока путь веры был как бы свободен, оттуда и ожидали алтайцы явления своего особенного бога — Бурхана. Оттого-то и взирали они с особым, новым трепетом на восток во время молений и жертвенных воскурений. В 1885 г. в результате схода одного из многочисленных ледников изменил внешние очертания один из пиков горы Белухи. В 1904 г. то же самое произошло и со второй вершиной, а также стал распространяться слух о скором разрушении снежного покрова и на третьем роге Катын-Бажы. «Когда упадут три снежные сопки, на которых Катунь берёт свое начало, знайте, что время моего пришествия уже близко», — так, согласно легенде, возвещал перед смертью Ойрот-хан. Последняя примета, однако, так и не сбылась, не случилось и солнечного затмения в тот год, зато в конце января 1904 г. началась русско-японская война[239], которая, как показали дальнейшие события, и дала, наконец, последний толчок для повторного явления хана Ойрота алтайскому народу.
5 июня 1904 г. на стол императора Николая II в его летней резиденции в Царском Селе легла срочная телеграмма от томского губернатора К.С. Старынкевича о том, что на территории Горного Алтая «усиливается брожение среди инородцев», что они отказываются признавать русского царя, «заявляя, что у них теперь есть свой царь Ойрот из Японии». К этому времени японцы в ходе военных действий уже перерезали Южно-Маньчжурскую железнодорожную магистраль, соединявшую Ляодунский полуостров с Харбином, и потопили ряд крупных кораблей русского Тихоокеанского флота, а 31 марта погиб и сам командующий флотом адмирал С.О. Макаров. Ситуация была, разумеется, не самая трудная в русской истории, и, тем не менее, из столицы в адрес томского губернатора сразу же пришло распоряжение — принять все необходимые меры для разрешения возникшей (конечно же не на пустом месте) проблемы в Горном Алтае, выявить виновных, арестовать зачинщиков… ну и т. д.
И в связи с этим, хочется вот ещё о чём вспомнить и подумать. Для большинства людей, интересующихся краеведением, в Томске, да и в Сибири в целом, до сих пор остаётся в определённой степени загадкой то, каким образом томской интеллигенции в трудные, по-прежнему трудные 50-е годы ХХ века удалось получить разрешение на перенос могилы, мягко говоря, нелояльного к коммунистам Григория Потанина с разрушаемого кладбища бывшего Иоанно-Предтеченского монастыря в рощу Томского государственного университета? Как удалось потом отстоять новое место захоронения великого сибирского областника и даже поставить здесь же скромный бюст, в то время как на него не раз покушались местные горе-ортодоксы, а профессор университета Израиль Разгон, считающийся основателем советской исторической школы в Томске, было время, даже подгонял к могиле Потанина трактор, намереваясь разрушить памятник и ещё бог знает чего натворить? Что остановило тогда распоясавшегося профессора, входившего в ту пору, что называется, без стука практически в любой административный кабинет?.. По всей видимости, всё решил один телефонный звонок из ведомства, которое существовало, существует и будет существовать при любом правительстве и любом политическом режиме в России и которое руководствуется в своей деятельности только одной сверхзадачей (если по К.С. Станиславскому) — интересами русского этноса. Что это за всесильное ведомство, догадаться, видимо, не так уж и трудно.
Процесс по имевшему место «брожению» начался на проблемной территории в конце апреля — в начале мая, когда один из жителей долины Теренг, что неподалёку от села Усть-Кан в юго-западной части Алтая, как раз в предгорьях Белухи, по имени Чет Челпанов объявил
себя вестником нового, теперь главного бога, для алтайцев — Бурхана. Челпанову, по имеющимся сведениям, было в то время, как и полагается пророку, 33 года, происходил он из рода Кобок и в период описываемых событий проживал с семьёй в районе реки Кырлык. По основному роду своих занятий он являлся пастухом. От бедности Чет Челпанов пас главным образом не собственные, а чужие стада, кочевал с ними практически по всему Алтаю, а иногда добирался и до соседней Монголии, с целью продажи там вверенного ему хозяйского поголовья. По всей видимости, именно там, в Монголии, его, что называется, и просветили.