Мифический образ легендарного хана имел много общего с былинным персонажем русских народных сказок, но одновременно и подлинно исторической личностью — князем Владимиром Красное Солнышко, тоже во многом являющимся собирательным образом. При Ойрот-хане, гласило предание, всем его подданным жилось сытно и праведно, они верили в своих (доморощенных) богов, придерживались собственных внутриплеменных традиций и общими усилиями побеждали злых недругов как внутри, так и за пределами своего микромира. Алтайский Ойрот-хан, последний потомок Чингиз-хана, согласно тому же преданию, не умер, он лишь удалился на некоторое время на восток (как у шиитов последний потомок Мухаммеда скрытый имам Али), и, когда настанет его время, он вернётся вместе с солнцем и вновь возродит великую Ойротию. В это искренне и испокон веков верили алтай-кижи, поэтому они с большой предрасположенностью восприняли пророчество монгольских лам о том, что вот уже совсем близко возвращение Ойрота и что наступит тот благочестивый день тогда, когда изменят внешний облик все три вершины горы Уч-Сумер (Белухи)[237] и когда в завершение данного ряда предзнаменований произойдёт солнечное затмение.
— Это, значит, вам знак будет.
— А дальше?..
А дальше типично функциональная мистика переходила уже в область сакрального и непознаваемого. Пришествие Ойрот-хана, в трактовке монгольских проповедников, лишь предопределяло собой ещё более значимое событие — явление для Алтая и его народа живого бога по имени Белый Бурхан. Воплощением кого являлся Бурхан — тогда никто не знал, малопонятен его образ и сейчас, и, тем не менее, большинство исследователей данного вопроса, в том числе и такой авторитетный, как Н.К. Рерих, склоняются к тому, что под Белым Бурханом подразумевался не кто иной, как сам Благословенный Будда.
Почему ламаистские проповедники прибегли к подобному иносказанию, тоже вроде бы имеет вполне логичное объяснение. Уничтожение Ойротского ханства в исторической памяти алтайского народа связывалось, в первую очередь, с Китаем периода правления в нём маньчжурской династии Цин, оказывавшей покровительство в качестве одной из государственных религий как раз буддизму. Таким образом, вроде бы получалось так, что учение Шакьямуни — самое невоинственное из всех религиозных — ассоциировалось в среде алтайцев с угрозой беспощадного вражеского нашествия[238]. Вот и пришлось монгольским ламам применять в своих проповедях вместо имени Будды имя Белого Бурхана. Но всё это было, что называется, шито белыми нитками, и о том, что на Алтае ведётся плохо скрываемая пропаганда буддизма, сразу стали доносить в Бийск, а потом и в Томск сотрудники Алтайской духовной миссии, в силу негласных служебных обязанностей ревностно отслеживавших проявления любого религиозного инакомыслия среди инородцев.
Судя по отрывочным, но всё-таки сохранившимся данным, в период примерно с 1885 г. в Горном Алтае стало отчётливо наблюдаться непримиримое противостояние двух религиозных конфессий: буддийской и христианской. Силы, конечно, у этих двух идеологических противников на отдельной взятой алтайской территории, прямо скажем, были далеко не равны. У ламаистов в качестве орудия борьбы имелось в наличии, образно выражаясь, лишь одно слово божье, а у православной миссии во главе с Макарием (Невским) вдобавок ко всему прочему всегда под рукой находилась полиция и мобильные казачьи отряды.
Однако всё складывалось далеко не так просто: ламы появлялись то там, то здесь, и охотиться за ними в труднодоступных алтайских урочищах представлялось делом достаточно непростым. И, тем не менее, борьбу на данном этапе в итоге выиграла сильнейшая сторона, все буддийские кумирни и ламы постепенно были выдворены за границу. Но в отместку за это какие-то, видимо, весьма серьёзные люди в 1886 г. подожгли в Бийске здание Алтайской духовной мисси. Никто из её сотрудников, к счастью, не пострадал, однако полностью сгорела библиотека миссии, а также её архив, что конечно же стало во многом невосполнимой утратой для деятельности миссионеров.