Что же касается захваченных 26 мая в плен руководителей Новониколаевского исполкома, то их сразу же определили под усиленную охрану в арестантское отделение, находившееся на улице Барнаульской. Вскоре сюда же доставили известного нам уже, некогда грозного большевистского опричника, отлучённого ещё до переворота от всех дел, Фёдора Горбаня. Он ночью 26 мая находился в военном городке, после его захвата бежал в сторону станции Тайга, но, не доехав до неё, в районе Болотной был задержан, пытался выдать себя за спекулянта, но ему не поверили, отправили в Новониколаевск, где его, конечно, сразу опознали и, припомнив старые дела, тут же сопроводили в камеру к его бывшим товарищам по городскому исполкому. 4 июня Горбаня, а также ещё четырёх главных городских комиссаров повели из арестантского отделения на гарнизонную гауптвахту, но не довели: при «попытке к бегству» всех их застрелили. Этот самосуд (в чём вряд ли кто сомневался) свершился якобы по распоряжению офицера, начальника конвоя, родного брата которого большевики расстреляли во время мартовского военного положения. Око за око, зуб за зуб… Красные, кстати, тоже не особо церемонились в те дни с попавшими в их руки главарями мятежников. Так, Михаил Осипович Меркушкин-Азеев, командированный в освобождённый Барабинск, в качестве уполномоченного Западно-Сибирского комиссариата ВПАС, при повторном занятии города большевиками попал к ним в плен и был сразу же казнён.
25 мая в Омск, как и во многие другие города Сибири, пришла правительственная телеграмма, подписанная Львом Троцким, о полном разоружении чехословацких эшелонов. В тот момент на омской железнодорожной станции, как мы уже указывали, находился лишь штабной вагон чехокорпуса под охраной роты ударного батальона первой дивизии. В некоторой близости от города, где-то на перегоне Петропавловск-Омск, застрял один из батальонов
6-го полка. И вот 26 мая по линии железной дороги поступило, наконец, сообщение, что к городу приближается состав с чехословацкими военнослужащими, это как раз и был один из эшелонов того самого, потерявшегося где-то на, батальона. Местные власти сразу же приняли решение в Омск его не пускать и задержать в рабочем пригороде, на станции Куломзино. С целью разоружить железнодорожный состав с легионерами, по распоряжению председателя Западно-Сибирского исполкома Владимира Косарева, в Колумзино направили объединённый отряд омских красноармейцев и милиционеров в количестве примерно 300 человек под командованием начальника омской городской милиции Петра Успенского. На собранную наспех бригаду советского «спецназа» и возложили исполнение приказа Троцкого.
Прибыв в Куломзино, Успенский сразу же без лишних проволочек предъявил легионерам категорический ультиматум: полностью сдать всё стрелковое оружие и допустить в свои вагоны милиционеров для осмотра, а если понадобится — то и для обыска. В ответ на данное требование, спустя некоторое время, командир иностранного батальона распорядился отдать Успенскому 30 винтовок и — всё, заявив, что больше у них ничего нет. А допускать милиционеров в эшелон его комендант поручик Дзихо категорически отказался. После этого наступила, что называется, классическая мхатовская пауза, по окончании которой Успенский всё-таки не решился дать команду своему отряду сразу же штурмовать чехословацкий железнодорожный состав. Свидетели тех событий отмечали, что в стенках его вагонов были проделаны многочисленные отверстия, позволявшие легионерам вести огонь прямо изнутри, в том числе и из пулемётов. Но главная опасность состояла даже не в этом. Успенского, видимо, всё-таки, в первую очередь, смутил тот факт, что бой с непокорными чехами придётся вести фактически на перроне вокзала Куломзино, вследствие чего могут пострадать случайно попавшие под огонь гражданские лица. Поэтому он принял решение: сначала отогнать чехословацкий эшелон в малолюдный сортировочный тупик и уже там разобраться с легионерами, что называется, по полной программе.