— Ничего не могу вам сказать, но должен предупредить: Самуэль был убит.
— Что?!
Якоб умело разыграл изумление. Но майор был уверен, что гном полностью в курсе расследования. Он не мог сказать точно, кто его в это посвятил, но в одном был уверен: Посланники каким-то образом следят за его действиями извне…
— С чего вы это взяли?
— Еще раз повторяю вам, — ответил Ньеман, — что не имею права разглашать тайны следствия. Но вы должны понять, что в данной ситуации мы обязаны проверить все возможные версии.
— Неужели кто-то из этих людей мог совершить такое злодеяние?!
Ньеман совсем не собирался откровенничать с Якобом, но все же решил посвятить его в некоторые детали, чтобы умаслить.
— Мы предполагаем, что это была кража, — сообщил он. — Кража, которая плохо кончилась.
— Кража? — растерянно повторил гном. — Но… кража чего?
— Фрагмента свода.
— Но этот свод не имеет никакой художественной ценности!
— Я не так уж в этом убежден. Вам известно, что под верхним слоем фресок скрывался еще один, живописный?
Это был блеф чистой воды, но в схватке с таким коварным противником, как Якоб, годились любые средства.
— Кто вам сказал?! Насчет этой росписи ходили какие-то смутные слухи, но не было никаких доказательств.
— Тогда почему же вы запретили Максу Лехману сделать радиографию сводов?
— Да ничего мы ему не запрещали! Просто это не было включено в наши статьи расходов, вот и все.
— Значит, вам не хотелось узнать, что там под новой росписью?
— Ничего там нет. Бессмыслица какая-то.
Ньеман перегнулся через стол, опираясь на локти:
— А тогда зачем же вы скрыли обломки обрушенного свода?
— Мы ничего не скрывали!
— И где же они?
— В Диоцезе. Мы их сложили туда, пока не закончатся работы по укреплению свода.
— И я могу их увидеть?
— Разумеется. Нет проблем.
— Вы собрали все фрагменты?
— Ну… да.
— Все-все? Ничего не упустили? Ничего не было украдено?
— Комиссар…
— Майор.
— Хорошо, майор. Я не понимаю, о чем вы говорите, и, если позволите, должен заявить, что ваше расследование идет по ложному пути. Вы с самого начала занялись не тем, чем нужно: в нашей Обители нет места никаким актам насилия.
— Часовня Святого Амвросия не относится к вашей Обители.
— Но она принадлежит нам. Впрочем, я не это имею в виду. Ни один член нашего сообщества не может быть жертвой нападения.
— Почему?
— Мы не поддерживаем никаких контактов с внешним миром. У нас нет денег, и мы не представляем никакого интереса в глазах… вас всех. И вообще, почему вы так уверены, что Самуэль погиб не от обрушения кровли?
Майор смотрел на человечка, возмущенно ерзавшего на своем стуле. Этот карлик в его черном костюме с подтяжками, с его шляпой на коленях ужасно походил на сантона[57] и выглядел здесь так же нелепо, как монах с тонзурой, в рясе и наплечнике смотрелся бы в клубе «техно».
Ньеман подумал: ему не помешает короткий сеанс электрошока. И в нескольких словах описал камень во рту погибшего. Якоб совсем уж изумленно вытаращил глаза: судя по всему, он этого не знал.
— Вам это ни о чем не говорит? — настойчиво спросил Ньеман.
— Э-э-э… нет.
— Может быть, это ритуал, связанный с вашей верой?
— Наверняка нет. Вы путаете религию с суеверием.
Он произнес последнее слово с явным отвращением: он был глубоко шокирован. Но Ньеман искренне не понимал, почему преломить хлеб или смазать лоб елеем лучше, чем запихать камень в рот трупа. Недаром же кто-то — он уже не помнил, кто именно, — сказал: «Если вы сидите в театре и все верят в то, что происходит на сцене, значит вы находитесь в церкви».
Впрочем, Якоб тут же завел новую речь — о жизни его общины, основанной на Библии и правилах, разработанных первыми анабаптистами.
И снова этот деревянный язык — из того дерева, которое идет на распятия и ясли.
Ньеман много кого повидал на своем веку. И лжецов, и обманщиков, и мифоманов, притом не одну сотню. Он знал, чувствовал, что Якоб лжет, но никак не мог разгадать причину.
— Когда вы намерены освободить наших сезонников? — спросил наконец святоша.
— Это решит следствие.
— Но я ведь специально указал господину прокурору на то, что…
— …что урожай не должен пострадать. Я вас понял.
Якоб встал и наградил его приторной улыбкой. Как будто он собирался вернуться на свое место в витрине рождественских сантонов.
— Время не терпит, — сказал он извиняющимся тоном.
Ньеман проводил его до порога жандармерии и посмотрел ему вслед со снисходительной усмешкой, какой провожают доброго старого шута.
Возможно, в часовне Святого Амвросия действительно произошла кража. Возможно, ее целью были скрытые фрески…
Но Якоб не имел к этому никакого отношения.
Зато последующее ритуальное действо было явно адресовано ему и другим Посланникам.
Мобильник Ньемана завибрировал в кармане с синхронностью, которая понравилась бы Карлу Густаву Юнгу[58].
Майор взглянул на экран: имя вызывающего отсутствовало. Но он тотчас узнал номер.
— Чем объясняется этот десант в Обитель?
— У меня не было другого выхода.
— Что это значит? Что стряслось?
