День Праха полностью

Пробежав через рощицу, она помчалась дальше. Земля у нее под ногами была твердой, как лед. И слава богу — по крайней мере, она не оставляла за собой следов… Давай, старушка, вперед, пока тебе везет… Но вскоре она выдохлась вконец, силы иссякли. Казалось, в груди горят жгучие угли, готовые спалить все остальные органы. Девушке чудилось, что ее легкие уже начали дымиться и потрескивать, как сухие листья на костре. Она упала на колени. О господи! Эта сцена напомнила ей преследования времен юности в тех местах, где она ширялась и чуть не подыхала, словно из нее кровь выкачивали. А при этом еще нужно было спасаться от рейдов АКБ[63], прятаться в подвалах, когда нечем было заплатить дилеру, сидеть не дыша между машинами на автостоянках, когда банда подонков вздумала тебя отфачить.

Внезапно луч фонаря располосовал темноту в полусотне метров от Иваны. И тут ее осенило: они обшаривают дорогу наугад, ее они не заметили. Плохо было другое: они приближались.

И тогда у нее родилась гениальная мысль — или, по крайней мере, она сочла ее таковой. Нужно бежать туда, где никто не станет ее искать, а именно — где она уже прошла. Охранникам даже в голову не придет, что она может вернуться назад.

Осторожно, бесшумно Ивана встала на ноги, стараясь, чтобы под кроссовками не треснула ни одна ветка, и зашагала обратно, по-прежнему пригибаясь и испуганно вздрагивая при каждом шорохе виноградной листвы, покрытой инеем. Она не тратила времени на то, чтобы оглядываться, зная, что ее преследователи уходят в другую сторону.

Выбравшись на дорогу, девушка побежала. Но, конечно, не к амбару, а к лагерю сезонников. По дороге она думала о Марселе. Интересно, куда он направился?

Вскоре Ивана вошла в ритм бега, восстановила дыхание. Для сотрудника полиции она была не слишком тренированной, а если честно, то и совсем не тренированной. Но, удаляясь от Хранилища, она удалялась от собственного пережитого страха, чувствуя, как тело вновь обретает привычную стабильность.

Ее «найки» стучали по асфальту негромко и мерно — так-так, так-так, — словно голос какой-то ночной птицы. Если она будет бежать в таком ритме, то не исключено, что выпутается. Она чувствовала себя безнадежно одинокой в этой темно-синей ночи — холодной и угрюмой, — но теперь уже не боялась, что погибнет, совсем нет.

И как раз в тот момент, когда Ивана порадовалась своему успеху, сзади вспыхнул ослепительный белый свет. Беспощадный, как пуля в спину. От неожиданности, испуга и отчаяния Ивана зашаталась, но продолжала бежать вперед, как будто у нее был хоть какой-то шанс оторваться от машины, ехавшей следом.

Теперь ее горло горело огнем. Она дышала, точно рыба, выхваченная из воды, — дрожащие плавники, вспоротое брюхо, серебристая чешуя, меркнущая на воздухе…

В конце концов девушка признала свое поражение, остановилась и, согнувшись, уперлась ладонями в колени. Ей казалось, что она сейчас извергнет на асфальт все свои внутренности — они уже мерещились ей в свете фар, окровавленные и блестящие, как моллюски на палубе шхуны.

— Что ты здесь делаешь?

Ивана приподняла голову и увидела опущенное стекло со стороны пассажирского места. Из глубины черной кабины на нее смотрела Рашель, сидевшая за рулем, который выглядел в ее маленьких ручках огромным, как тележное колесо. Ивана силилась ответить, но не смогла издать ни звука. Ей требовался воздух, кислород, холод, чтобы прийти в норму. А пока она молча обводила взглядом огромную сельскохозяйственную машину Рашель — нечто среднее между внедорожником и комбайном-молотилкой.

— Ну, будешь садиться или как?

Ивана молча открыла дверцу и торопливо забралась внутрь.

— Поехали!

Ни та ни другая не были на своем месте.

Что, например, делала Рашель среди ночи, за рулем этого монстра, посреди виноградников? А сама Ивана — почему она бегает по пустынной дороге, вся в земле и навозе?

Объяснения Рашель были недолгими. Сбор винограда — это работа, которая не прекращается ни днем ни ночью. Днем его нужно собрать. Вечером — выжать сок. Ночью — залить в чан. В это время года Посланники работают в три смены. Анабаптистка разъясняла это из чистой вежливости: она была у себя дома и ей вовсе не требовалось перед кем-то отчитываться.

Другое дело — Ивана.

— Так что же ты тут делаешь среди ночи? — настойчиво спрашивала Рашель.

Ивана пристально глядела вперед, на дорогу, судорожно стискивая руки. Ее била дрожь — в этой машине отопления не было, — а мокрая одежда липла к телу. И в то же время у нее все еще кипело внутри — от изнеможения, от страха, от прилива адреналина.

— Я тебя обманула, — призналась она. — Я журналистка.

Казалось, ее признание ничуть не шокировало Рашель. У нее была особая манера вести машину: крепко сжимая руль, она все время наклонялась к ветровому стеклу, словно дорога что-то нашептывала ей…

— Прости меня, — добавила Ивана.