Троица минотавров развернулась на креслах и, набычившись, смотрела на меня налитыми кровью глазами. Периодически, со свистом, как из перегретых котлов, из их ноздрей и ушей вырывались струйки пара. Компания спрутов за двумя столиками перестала жестикулировать щупальцами, выкрасилась в единый грязно-серый цвет и теперь напоминала мрачную тучу, из которой зарницами надвигающейся грозы мигали большие белые глаза.
– Жить-то ты будешь, – многозначительно изрёк бармен, – вопрос как?
– Понял, – поспешно закивал я. – Извините, если что не так.
– Извинение принимается, – оттаял бармен. – Живи, – он спрятал секач под стойку, и на его лицо вернулась в меру угодливая улыбка. – Чего изволите-с?
Я неуверенно покрутил головой и всё же рискнул:
– Если позволите, мне бы хотелось задать ещё один вопрос…
Лицо бармена вновь помрачнело, но Ля-Ля его опередила:
– Задавай.
Я глубоко вздохнул, покосился на бармена и спросил:
– Ты не подскажешь, где сейчас Лия?
– Подскажу, – нараспев протянула Ля-Ля и хихикнула. – Она занята приготовлением к свадьбе.
Внутри у меня всё ухнуло.
– А…
– А это будет уже второй вопрос, – жёстко оборвал бармен, насупленно глядя на меня.
– Понял, – махнул я рукой. Мне стало всё равно, рубанёт ли он секачом меня по темечку или нет. Может, и к лучшему, если бы рубанул. – Ухожу…
Я слез с табурета.
– Правильно, – согласился бармен. – Топай.
– Злые вы, пришельцы, – сказал я на прощанье словами птеродактиля Ксенофонта, но удовольствия при этом не получил. Пусто было на душе. И одиноко…
Я отошёл от стойки бара и влился в разношёрстную толпу пришельцев, зачастую настолько диких форм, что ирреальность происходящего невольно ориентировала сознание на восприятие праздника как костюмированного карнавала. Разнообразные ракообразные, моллюски, млекопитающие, яйцекладущие, живородящие, двоякодышащие и прочие моноцефалы, бицефалы, полицефалы и даже безголовые перебрасывались репликами, выстраивались в очереди на аттракционы, совсем по-земному жевали жвачку, ели мороженое, шутили, смеялись, и во всей этой пёстрой многоликой толпе ощущалось приподнятое настроение большого праздника, объединяющего всех и вся в весёлой круговерти. Чужие здесь не только ходили, как гласила табличка на входе в Луна-парк, но и развлекались. Один я был неприкаянным и безрадостным. Чужим среди чужих.
– Лечу! – победно донеслось откуда-то сверху. – Я ле-чу-у-у!..
Я поднял голову и увидел парящего над Луна-парком на крылатом велосипеде старика Дитятькина. Пригнувшись к рулю, он с натугой давил на педали, с упорством первого воздухоплавателя преодолевая сопротивление воздуха. Обтянутые вощёной папиросной бумагой крылья трепетали, жиденькая борода Дитятькина развевалась за плечами, парусиновый пиджак и брюки с бельевыми прищепками на голенях надувались встречным ветром, но велосипед продвигался вперёд очень медленно. Летел Дитятькин невысоко, метрах в пятнадцати над головами толпы, однако внизу ветра не ощущалось, и, судя по одеждам пришельцев в подвесных гондолах колеса обозрения, ветра на пятидесятиметровой высоте тоже не было. Как будто старик летел в каком-то ином пространстве, а здесь присутствовало только его отражение. Чудеса инопланетной техники… Говорил мне что-то об этом Карла, но я так и не понял сути технологии.
– Как бы не свалился… – услышал я знакомое басовитое ворчание. – Как бы не разбился…
Протискиваясь сквозь толпу, по земле вслед за стариком Дитятькиным следовал пухлый мальчишка Кудесников. Глаз с парящего в вышине старика он не сводил.
– Вы таки достали дрынобулу? – спросил я.
Мальчишка досадливо отмахнулся и продолжил свой путь сквозь толпу, активно орудуя локтями и виляя толстым задом.
Интригующая тайна дрынобулы пробудила во мне любопытство, я попытался следовать за мальчишкой, но вскоре застрял в толпе и потерял Кудесникова из виду. То ли локти у меня были не такие острые, то ли задом не умел вилять, но меня основательно зажало между усеянным крупными шипами панцирем дородного трёхметрового звероящера с непропорционально маленькой змеиной головкой и выкрашенной в нежно-розовый цвет металлической бочкой на гусеничном ходу, с торчащими на консолях динамиками и телекамерами. Панцирь и устрашающие шипы звероящера были тёплыми и мягкими, как подушка, зато нежно-розовая металлическая бочка оказалась холоднее льда, и её борта покрывала изморозь.
– Прощу прошения… – басили динамики бочки, и внутри неё гулко булькало. – Прошу прощения…
– Извините… Извините… – противным дискантом вторила бочке змеиная голова звероящера.
Я терпел, молчал и аккуратно, чтобы не попасть под гусеницы бочки, передвигал по земле ноги, следуя за движением толпы. Левый бок начал леденеть, но правому боку пришлось ещё хуже. Звероящер обильно потел и вонял чесноком. Подозреваю, что без соединений мышьяка в поте звероящера не обошлось.
Минут через пять толпа начала редеть, и я сумел выскользнуть из тисков вонючего звероящера и ледяной бочки на гусеничном ходу.
