Никогда в жизни не напивался до бесчувствия. Зато когда оказался в бесчувствии… Интересно, сам я пил или в меня вливали?
– Это можно, – кивнул бармен. – Желаете с газом, без?
– С газом.
Жестом фокусника бармен извлёк из воздуха бутылку боржоми, налил в стакан, затем бросил передо мной запечатанный пакет с влажным гигиеническим полотенцем.
– Лицо протрите, – вежливо порекомендовал он и, кивнув, отошёл в свой угол.
Я пригубил боржоми и с удовольствием ощутил на языке колючие иглы углекислоты. Не помню, как пил самогон, но гортань и язык ожёг основательно. Мариника прекрасно снимала опьянение, но не ожоги.
Разорвав пакет, я достал бумажное полотенце и вытер лицо. На полотенце остались следы шашлычного соуса и крупная рыбья чешуя. Неужели мы ещё и рыбу ели? Или меня целовал какой-то рыбообразный пришелец? Этакая русалка с тремя титьками…
– Эй, человек! – позвал из-за спины Василий. – Нам ещё капусточки квашеной! И не надо мяса и чёрной икры – у меня всё это в огороде растёт. А квашеную капусточку не вырастишь…
«Вот тебе и деревенщина…» – подумал я. Сыт Василий деликатесами по горло, а капусту квасить руки не доходят… Точнее, не оттуда растут, не напрасно его кличут Василий Пятое Колесо К Телеге.
Невольно вспомнилось о пятой ноге Барбоса, но воспоминание было нечётким, размытым и воспринималось на удивление спокойно. Будто стояла у меня в сознании заслонка, напрочь заблокировавшая жуткое воспоминание, и я не испытывал желания её открывать.
Я развернулся на табурете и посмотрел на мир трезвыми глазами и просветлённым соком мариники взором.
Был ранний вечер. Территория Луна-парка кишела пёстрой толпой весело галдящих пришельцев немыслимых форм; со стороны гостиницы гремела музыка, то там, то здесь взрывались петарды, в синеющее небо с треском взлетали разноцветные шутихи, крутились карусели, степенно вращалось колесо обозрения, с дробным грохотом на стыках рельс проносились болиды американских горок. В одном углу Луна-парка толпа дружно ахала, в другом – периодически взрывалась смехом. Над головами толпы плавали радужные, похожие на мыльные, большие пузыри: они кривлялись, строили рожи, изредка лопались, осыпая всех разноцветным конфетти, тающим на земле и одежде мигающими искорками.
Птеродактиля Ксенофонта на ограде не было. Скучно, наверное, стало, он и улетел, непременно сказав на прощанье сакраментальное: «Уйду я от вас…»
У двух сдвинутых столиков, за которыми ранее сидели какадуоиды, расположилась компания разновеликих спрутов. Вели они себя тихо, но очень непоседливо: рьяно жестикулируя щупальцами, они оживлённо, как глухонемые, беседовали, меняясь в цветах по всему диапазону видимого и, как подозреваю, невидимого человеческому глазу спектра.
Пустовавший столик заняла пара длинных и худых пришельцев в чёрных фраках. Со спины они были похожи на очень высоких людей, но в профиль их инопланетное происхождение выдавали землисто-серые лица и непомерно длинные, ниже подбородка, беспрестанно шевелящиеся мясистые носы. Попивая носами из высоких бокалов коктейли, они по-светски перебрасывались короткими фразами.
Из старого контингента летнего кафе остались только минотавры за своим столиком да субтильный Звёздный Скиталец у стойки бара. Минотавры продолжали попивать из кружек нечто, похожее на пиво, и пускать дым из ноздрей и ушей, а Звёздный Скиталец всё никак не мог закончить трапезу. Кажется, я начинал понимать, почему он скиталец. Кому он нужен при таком сложении и рационе питания? С подобной конституцией, какие маски ни надевай, в какие одежды ни рядись, на роду написано бесприютно скитаться по Вселенной, причём исключительно по задворкам.
Из толпы пришельцев, гуляющих по Луна-парку, на сидящих в летнем кафе бросали завистливые взгляды, но, несмотря на то, что у бара сидели только я и Звёздный Скиталец, никто к стойке не подходил. Неужели Звёздный Скиталец настолько изгой, что с ним никто не решается сидеть рядом?
Я с любопытством посмотрел на Звёздного Скитальца. Он сидел, склонившись к тарелке с овсянкой, и что-то невнятно бормотал. Я прислушался.
