— Вы говорите об убеждениях? Но ведь мы живем в динамическую эпоху, господин Карейва. Вы говорите о моих убеждениях, — повторил он, тыча себя пальцем в грудь. — Не стану скрывать, я был несколько иных убеждений, чем требует дух начинающейся теперь эпохи. Но ведь все эволюционирует, все меняется, или, как говорили древние философы, панта реи[21]. Ведь так, господин Карейва? Простите, но я все никак не могу привыкнуть называть товарищами вышестоящих лиц. — Он улыбнулся, решив, что удалось начать откровенный, дружеский разговор с Каролисом. — Естественно, что мои убеждения тоже эволюционируют и будут эволюционировать… Так или иначе, уже теперь могу вам сказать, что я совершенно лоялен к новому строю. Я бы хотел…
— Чего бы вы хотели? — спросил Каролис.
— Я бы хотел служить новому строю. Короче говоря, меня совершенно удовлетворила бы возможность остаться на старой службе, которую я люблю, которой, скажу не преувеличивая, отдал все свои силы…
— Вряд ли придется вам служить новому строю, — не смог сдержаться Каролис.
— Но почему, господин… товарищ Карейва? Я же решился…
— Знаете, что я вам скажу, — сказал Карейва, снова чувствуя отвращение к этому человеку. — Не я буду решать вопрос о вашей службе, но если вы думаете, что я поддержу вашу кандидатуру, то ошибаетесь. Вы же непримиримый враг всего того, за что мы боремся и к чему стремимся.
— Враг? — пожал плечами директор гимназии. — Какой же я враг? — улыбнулся он деланной улыбкой, чувствуя, что беседа по душам кончилась. — Враги, товарищ Карейва, удрали за границу вместе со Сметоной. Кто не хотел здесь оставаться, тот и удрал, а вы меня видите у себя в кабинете… Неужели вы думаете, что, например, считая себя врагом нового строя, я остался бы в Каунасе для бесед с вами? Правду говорю, господин Карейва: ваша власть сделает ошибку, если оттолкнет руку, которую вам протягиваем мы, старые специалисты.
— У вас грязные руки! — не выдержал Каролис. — Грязные, говорю я вам! — закричал он, уже не владея собой. — Полистайте газеты, почитайте, что вы там писали, — он весь дрожал от волнения. — Неужели вы думаете, что мы обо всем забудем?
— Ошибки, господин Карейва, ошибки. Я признаю. И если мне предоставят случай, то я верно буду служить новой власти… как пес… Поймите же: у меня семья, жена, двое детей, теща… Не так легко…
— Ничем не могу вам помочь, — холодно сказал Каролис. — Наша беседа окончена.
— Но, господин… товарищ Карейва, — бормотал под нос бледный директор гимназии, и Каролис видел, как дрожит его рука на столе, — простите, извините… недоразумение… Я никогда в глубине души не был фашистом… Может, я сделал ошибку… Но поверьте… Ваш отец…
— Разговор кончен, я вам уже говорил, кажется, — еще раз сказал Каролис и увидел, как его посетитель встал, умоляюще взглянул на него и, повернувшись, втянув голову в плечи, тяжелой походкой вышел из кабинета.
«А я напрасно, совсем напрасно погорячился! — упрекнул себя Каролис и, выбежав из-за стола, нервно заходил по кабинету. — Нет, нехорошо я поступил! Нехорошо!»
Но как надо было поступать, ему самому не было ясно. И это было хуже всего. «У меня нет опыта, вот в чем моя беда, — думал Каролис. — Теоретически, казалось бы, все ясно, а когда сталкиваешься с людьми, с жизнью… Эх, и не везет же мне! И нарком вряд ли остался бы доволен, если бы узнал, как я говорил с этим… Что-то не так, а что — и понять трудно. А может, я еще слишком мягко с ним?..»
Он посмотрел на часы. Через пять минут у наркома должно было начаться совещание. Он нажал звонок. Вошел курьер.
— Много ко мне?
— Еще человек двенадцать будет.
— Но сегодня у меня уже нет времени…
— Ничего, — ответил курьер, — подождут. Иные при той власти целыми месяцами ходили — и ничего. Привыкли.
Каролис хотел было поговорить с курьером о его недопустимом бюрократизме, но махнул рукой. Он вышел в коридор и, увидев очередь, сказал:
— Простите, товарищи, сегодня я никак не смогу вас принять. Пожалуйста, придите завтра.
Никто не возразил, и он направился в кабинет наркома, где уже сидело несколько человек. Нарком еще не начинал совещания — поджидал опаздывающих.
Эдвардас надел новый светлый плащ и шляпу, к которой еще не успел привыкнуть. Здороваясь со знакомыми, он уже который раз по ошибке подносил руку к полям, — как будто хотел взяться за козырек, — и это его смешило и раздражало. На перроне собралось немало знакомых журналистов, стояла группа бывших политзаключенных, пришли рабочие какой-то фабрики, незнакомые женщины принесли цветы. Явно беспокоясь, Эдвардас глядел по сторонам и искал кого-то глазами. Увидел Стримаса; тот приветливо на него посмотрел и кивнул. Это немного улучшило настроение Эдвардаса, но не совсем. Дату отъезда сообщили только утром, заграничный паспорт в гостиницу принесли час назад. Эдвардас никогда раньше не видел таких паспортов и, внимательно осмотрев каждую страницу, гордо положил его во внутренний карман пиджака.