…А ее все не было! Поминутно, нет, гораздо чаще, Эдвардас смотрел на дверь вокзала — до отхода поезда оставалось только двенадцать минут, а Эляны все не было! В конце перрона играл оркестр, сквозь толпу людей пробивались две маленькие девочки с большими охапками цветов. У одной цветы посыпались на землю, она испуганно закричала и, присев, торопливо принялась их подбирать. А Эляны все не было!
Утром ему не удалось дозвониться. Он остановил на улице машину и поехал на гору Витаутаса. Эляна ушла за молоком, Тересе сказала, что она вот-вот вернется. Но у Эдвардаса не было ни секунды времени; стоя в коридорчике, он набросал карандашом несколько слов и попросил Тересе передать записку Эляне, как только та вернется, а сам помчался на машине в Шанчяй — проститься с семьей, которая, оказывается, даже не знала, что он едет в Москву. Отец, прощаясь, долго тряс руку Эдвардасу, потом обнял его, пожалел, что по здоровью не может проводить отъезжающих, и советовал в Москве обязательно посмотреть не только Кремль, но и Охотный ряд, где раньше продавали битую птицу и зайцев, а теперь там, говорят, очень красивая улица. Мать обнимала сына, Бируте обязательно просила привезти из Москвы что-нибудь необычное, чего нет в Каунасе, а Эдвардас смотрел на часы и сидел как на иголках. Йонаса не было дома, о нем вообще сегодня ни у кого не было желания не только говорить, но даже вспоминать.
Прошло еще пять минут — Эляны все не было. Эдвардас уже хотел было бежать обратно в здание вокзала, к телефонному аппарату, но в это время дали сигнал отъезжающим занять свои места, и он поднялся в вагон, но не смог усидеть на месте, вышел и, встав на ступеньку, откуда был виден весь перрон, смотрел по сторонам. Увы, Эляны нигде не было. Паровоз загудел в последний раз, поезд уже тронулся, и тут он увидел ее. Эляна выбежала из дверей вокзала. Их глаза на мгновение встретились, она радостно подняла руку, как будто хотела что-то крикнуть, но снова ее опустила. Потом, увидев, что Эдвардас, как сумасшедший, машет ей свободной рукой, другой держась за поручень, она тоже начала махать и побежала по перрону к нему. Но поезд набирал скорость. Эляна стояла на перроне удивленная, запыхавшаяся, огорченная, что опоздала. Она долго махала вслед уходящему поезду, потом ее рука упала. Пыхтение паровоза и грохот колес медленно затихали, пока не заглохли в туннеле. А Эляна все стояла на перроне и радовалась, что никто не видит ее слез.
…Прошло три или четыре дня, и Эляна, вернувшись вечером домой, нашла толстый конверт, пришедший из Москвы. Она ушла в свой уголок в столовой, удобно уселась за низеньким столиком, зажгла лампочку с розовым абажуром, и на нее нахлынули воспоминания. Сколько мечтала она здесь об умершей матери, о примирении братьев, об отце, наконец, о себе и Эдвардасе… Эдвардас! Ведь это он, он! Она прижала конверт к груди, потом вскрыла его и вынула целую кипу исписанных листов. Да, это почерк Эдвардаса — крупный, четкий, смелый. Эляна придвинулась ближе к столику, обеими руками сжала виски и начала читать.