Вот и укромная деревянная вилла, далеко от улицы, среди елей и сосен, зеленая, с белыми ставнями — наверное, весной ее покрасили. Марты, конечно, сейчас нет дома — погода хорошая, и в такое время дня очень приятно пойти в парк, на гору Бируте или Наглис. Она, несомненно, где-нибудь гуляет, а может быть, играет в теннис. Пятрас чувствовал, как он соскучился по ней за эти дни. Всегда так: когда трудно, когда мучат заботы, хочется, чтобы Марта была рядом. И хотя Марта, к сожалению, не всегда понимает его и сочувствует, что ни говори — семья большое дело. А может, она дома? Дверь со второго этажа на балкон открыта, там даже стоит полосатый складной стул, на котором она, наверное, недавно сидела.
Не увидев кругом ни живой души, Пятрас остановился под балконом и закричал:
— Алло! Марта!
Никто не ответил. Но его голос в вилле все-таки услышали, дверь отворилась, и в ней показалась хозяйка — уже немолодая, но еще со следами красоты барышня Виктория, получившая эту виллу в наследство от настоятеля Вайшвилы, у которого она до самой его смерти служила неподалеку, в одном из жемайтийских приходов. Теперь вилла давала ей средства к существованию. Барышня Виктория очень дорожила семьей Карейвы — и за комнаты и за пансион они платили аккуратно и не торгуясь давали деньги за весь сезон, хотя жили у нее не больше трех-пяти недель.
— О, господин Карейва! — сказала она. — Пожалуйста, пожалуйста, заходите!
Пятрас поцеловал ей руку и заметил, что Виктория выглядит несколько необычно — нервная, бледная, даже, кажется, заплаканная.
Она открыла дверь пустой стеклянной веранды и указала Пятрасу на плетеный стул у столика, где стояла вазочка с живыми цветами. Потом вошла сама, села перед Пятрасом и, глядя на него и вправду заплаканными глазами, спросила:
— Ради бога, господин Карейва, скажите, что происходит? Вы из Каунаса?
— Да, я прямо с автомотрисы.
— Тут ужасные вещи рассказывают. Никто не знает, что на самом деле… Инженер Варякоис, знаете, который у меня внизу жил, вчера уехал обратно в Каунас со всей семьей… пять дней только прожил…
— Я думаю, они преувеличивают, мадемуазель Виктория. Большевики, естественно, не всем приятны, но, насколько мне известно, пока они еще никому ничего плохого не сделали… Посмотрим, что будет дальше.
— Да, да… — кивала светлыми кудряшками барышня Виктория. — Тут такая неприятность… Прямо не знаю, как и сказать…
— Что-нибудь с женой? — побледнел Пятрас.
— Прошу наверх, — сказала барышня Виктория. — Прошу подняться. Она вам письмо оставила. Я не выслала, так и думала, что вы приедете.
По недавно вымытой, застланной дорожкой лесенке с белой легкой балюстрадой Пятрас взбежал наверх. Дверь была не заперта. Он вошел в светлую комнату, чуть затененную елями и соснами, стоящими у виллы со стороны моря. Через открытую дверь балкона Пятрас услышал прохладный шум волн, почти неслышный внизу. С балкона виднелось и море, шумящее и сверкающее, словно расплавленный, но прохладный металл, стеклянной стеной поднимающийся к горизонту.
В комнате все выглядело так, как будто еще час назад здесь была Марта. На столике, застланном клетчатой летней скатертью, лежал номер журнала «Науяс жодис» и стояла шахматная доска с неубранными фигурами. Наверное, Марта с кем-то играла. В пепельнице все еще лежали окурки. На веранде на складном стуле лежали пестрая подушка и курортная соломенная шляпа. Пятрас озирался в предчувствии чего-то плохого и наконец, устремив на барышню Викторию страшные, как ей показалось, налитые кровью глаза, закричал:
— Где письмо?
Барышня Виктория подняла шахматную доску и, взяв из-под нее письмо, дрожащей рукой подала Пятрасу.
— Я ничего не трогала, — почему-то объяснила она.
Все было кончено! Такой гнусной подлости Пятрас никогда от Марты не ожидал! Он понял все в одно мгновение, как только вскрыл письмо. Глаза еще не успели прочесть написанные карандашом строки, а он уже знал все. Она не писала, с кем уходит в Германию, но неужели ему не было ясно, что это тот, кто сидел в вагоне, когда она уезжала в Палангу?.. Пятрас очень хорошо помнил Стасиса Вирпшу. Этот мерзавец всегда откровенно и нагло ухаживал за его женой. Оказывается, Пятрас не без основания все время чувствовал к нему ненависть, ревность, бессильное бешенство. Наверное, в ту минуту он выглядел страшно, потому что барышня Виктория, пододвинув к нему стул, прошептала:
— Садитесь, господин Карейва… Успокойтесь… Я вам очень сочувствую.
— Когда, когда она ушла? — спросил Пятрас, кулаками подпирая голову и не поднимая глаз от стола.
— Вчера вечером, — ответила барышня Виктория. — После обеда они (она не сказала, кто «они», но Пятрасу было ясно) все в шахматы играли, а вечером, около одиннадцати часов, она со мной простилась, поцеловала и говорит: «Передайте моему мужу письмо. А вам, барышня Виктория, на память оставляю браслет», — и сняла с руки, знаете, этот браслет из слоновой кости, который и в прошлом году носила… Вот он, — сказала барышня Виктория, вынимая браслет из сумочки и кладя его на стол перед Пятрасом. — Может, вам он будет дорог как память…