Стримас уже несколько дней ездил и гулял по Москве, и все ему казалось сном. Разве не похоже на сон подземное путешествие в метро, когда выходишь на полных движения и гула станциях, которые бывают только в сказке? Разве не похоже на сон то, что они видели в театре, сверкающем зеленоватой позолотой и красным бархатом, где под потолком висят лампы, похожие на громадные золотые короны, и такой огромный оркестр, и волшебное пение, и удивительные декорации? Разве не было похоже на сон, когда он, Пранас Стримас, еще недавно бесправный батрак и узник фашистской тюрьмы, стоял в Мавзолее у гроба Ленина?
Время сегодня шло очень медленно. Стримас смотрел в окно на Охотный ряд, потом спустился вниз и бродил по уже знакомой улице Горького, все еще очень осторожно, с опаской переходя, где полагается, через улицу, инстинктивно стараясь не отставать от движущейся толпы.
После обеда, когда он снова спустился в вестибюль, почти вся делегация была в сборе. Все были взволнованы — каждый чувствовал значение этого дня. Пранас Зибертас, потерявший в буржуазных тюрьмах лучшие годы своей жизни — целых двадцать лет! — преждевременно поседевший человек со стальными глазами, гордо, как символ побед литовских трудящихся, Коммунистической партии, держал красное знамя, которое прятали от полиции и охранки, берегли в бесконечных боях литовского пролетариата против капиталистов и буржуазии. И Стримас с уважением посмотрел на болезненное, зеленоватое лицо Зибертаса и на знамя.
Был солнечный золотой вечер, когда делегация из гостиницы направилась к Красной площади. Впереди, подняв знамя, шагал Пранас Зибертас, а за ним шла вся делегация — пожилые, поседевшие в борьбе и страданиях борцы и еще молодые товарищи, только в последние годы включившиеся в революционную борьбу. Здесь были рабочие, крестьяне, старые революционеры. Женщины сегодня надели национальные костюмы — и это привлекало всеобщее внимание. И Стримас чувствовал себя неотъемлемой частицей этого коллектива, человеком, которому судьба дала большое счастье и большую ответственность.
Угасающий день сверкал золотом на высоких угловых башнях Кремля, лился прозрачно мерцающим потоком по Спасской башне, блестел, отражаясь в розовом граните Мавзолея и в глазах людей, которые шли мимо или стояли в длинной очереди. Переливались башенки и цветные окошки храма Василия Блаженного. Свет отражался в проезжающих машинах, от солнца поблескивали пряжки ремней шагающих мимо красноармейцев.
Делегация вошла во двор Кремля. Громадные здания и старинные церкви сверкали позолотой куполов и крестов. Слева зеленели елочки и цвели цветы. Над Спасскими воротами били куранты, а во дворе Кремля было необыкновенно тихо, и эту тишину едва нарушали шаги сотен людей, идущих, как и литовская делегация, на заседание Верховного Совета. Люди тихо беседовали между собой, и Пранас Стримас рядом с привычной уху русской речью слышал здесь непонятные слова других языков. Да и сами люди выглядели по-разному. Одни из них были одеты как рабочие — в зеленых гимнастерках и заправленных в высокие сверкающие сапоги брюках. Другие были в обыкновенных пиджаках, при галстуках. Третьи — в длинных халатах, в чалмах. Женщины — в ярких, красочных одеждах.
«Сколько здесь людей, сколько разных наций! — думал Стримас. — И разговор их не поймешь, и характер не узнаешь, а ведь все мы — одна семья, как говорят, все мы братья, и путь у нас один… Сумею ли я рассказать у себя в Скардупяй, что́ здесь видел? Трудно будет, ох, трудно! А ведь как будет всем интересно! Все, все надо запомнить».
Наконец делегация остановилась у дворца Верховного Совета. Громадная дверь распахнулась, и глазам открылась широкая, сверкающая белым мрамором и золотом лестница.
Стримас знал — было время, когда по ней ходили цари всея Руси. Конечно, царям и в голову не приходило, что по этой же лестнице через десятки лет придет решать судьбу своего народа, искать новых путей для него литовский рабочий, забитый, бесправный крестьянин и такой бедняк, батрак, как он, Пранас Стримас. И он шел, вначале немного смущаясь, потом все тверже ступая по ковру, и смотрел на золотые люстры, которые горели и теперь, днем, освещая громадную, во всю стену, картину, изображавшую какую-то битву давних лет.
Перед делегацией открылась анфилада огромных, светлых, удивительно красивых залов. Это было еще одно из московских чудес.