— Мало ли что… Фашизм, брат, не шутит.
Оба мальчика ходили по берегу Немана и говорили серьезные, совсем не детские слова. Андрюсу было жарко в тесном пиджачке. Одноклассники побогаче смеялись над ним: «Зимой начнешь в трусах бегать!», как будто этот пиджачок и штаны с заплатами он носил ради собственного удовольствия.
— Ну, хорошо, — сказал Варнялис, — дело, брат, ясное. Я возвращаюсь обратно, а ты лучше иди вон там, по берегу. Если кто будет спрашивать, интересоваться, скажешь, что торговал у меня кролика. Очень просто. Скажи, тебе хочется получить маленького пушистого кролика?
— Андрюкас, милый… — зашептал Юргила, крепко пожимая руку друга. — А я тебе скворечник принесу. Все равно он без скворцов. Кошек у нас полным-полно, вот они и боятся. Весной ты повесишь его на березе…
Наконец Андрюс Варнялис по узким улицам старых кварталов направился домой, а дом был не близко. Винцас Юргила пошел по берегу — ему нужно было дойти до Нижней Фреды.
Андрюс Варнялис, не оглядываясь по сторонам, не останавливаясь у витрин небольших книжных магазинов, спешил домой. Он жил на Жалякальнисе, над высоким берегом Нерис, в небольшом деревянном домишке, который его отчим снимал у хозяина, построившего неподалеку новый, большой дом и разбившего сад. Их жилище, по правде говоря, очень мало походило на жилой дом, — это было покосившееся, деревянное, старое строение с малюсенькими окнами, сенями и одной комнатой, где стояла и плита. Мать Варнялиса, веснушчатая, кареглазая женщина с бесцветными волосами, часто уходила из дому стирать белье у чиновников Жалякальниса, а дома вечно жаловалась на свое горе.
— Упаси боже от пьяницы мужа, — говорила она. — Он у меня все здоровье высосет, последний цент через глотку пропускает.
Андрюс раза два осмелился сказать матери:
— А ты бы, мама, развелась с ним, что ли.
Но мать испуганно отвечала:
— Побойся бога, сынок! У алтаря венчаны. Потом — что ни говори, мужчина в доме…
И, усевшись на деревянный, на вколоченных в пол ножках стул, мать изъеденной мылом рукой утирала покрасневшие глаза.
Сын жалел мать, носил ей воду, колол дрова, ходил к реке за хворостом. Если матери не было дома, он сам топил плиту, грел оставшийся с утра борщ и, проголодавшись, жадно ел. Мальчик рос, и отчим, увидев, как он ест, ругался:
— Куда только лезет, черт, никак не пойму! Молод, чтоб столько жрать! Дали бы — теленка съел.
Андрюса оскорбляли такие разговоры, ему хотелось вскочить из-за стола, швырнуть ложку, спорить и кричать, но он сдерживал себя и, стиснув зубы, принимался считать до десяти, двадцати, пятидесяти — пока не умолкнет отчим.
Андрюс старался понять отчима. Он знал, что Стяпонас Бричка давно уже прожил лошадь и пролетку, которые его кормили три года назад, когда он женился на матери. Теперь он изредка подрабатывал на каком-то строительстве, получал гроши и пил, наверное с тоски. Он так и говорил: «Пью с тоски, господа… Был бы побогаче, зачем мне пить? Накопил бы денег и купил дом. А теперь хоть сто лет копи — как были нищие, так и останемся».
Сегодня Андрюс никого не застал дома. Мать еще не вернулась с работы, а отчим не являлся уже второй день. Андрюс дал травы кроликам, взглянул на березу, где будущей весной он обязательно повесит скворечник, снова привел в порядок книги на своей полке, аккуратно смахнул тряпочкой пыль с «Войны и мира», затопил плиту и разогрел в чугунке еду. Потом вытащил из шкафчика глиняную миску, налил супу, отломил горбушку черствого хлеба и стал быстро и жадно есть. Потом вышел во двор и, прищурив один глаз, огляделся, как бы стараясь вспомнить что-то очень важное.
Андрюс несколько раз обошел дом, спокойно, словно от нечего делать, а в действительности посматривая, нет ли посторонних. Никого. Внизу, на реке, раздавались крики сплавщиков, за домом на откосе стояла, опустив от жары голову, корова соседа Скебярды. Во дворе Юозапавичюса какая-то женщина колола дрова. Андрюс открыл дверь крошечного сарайчика, похожего на собачью конуру, согнувшись вошел туда, подождал, прислушиваясь, нет ли чего подозрительного. Убедившись, что все в порядке, взял вилы, разворотил стружку и вытащил запылившийся, обернутый в бересту пакет. Пакет был продолговатый, плоский и легкий. Андрюс сунул его за пазуху и, выбравшись из сарая, снова осмотрелся. Закрыв дверь, быстро спустился с пригорка, исчез в кустарнике на откосе, потом сбежал вниз, к реке Нерис, и отправился дальше, за город.
Встреча была условлена в трех километрах от города, у реки, недалеко от Клябонишкского леса. Парень, с которым Андрюсу надо было встретиться, как ему говорили, был рослый, темноволосый. Он будет сидеть на берегу Нерис у расщепленной грозой сосны, закинув удочку в воду, и на слова: «Здравствуй, угорь», должен ответить: «Живи на здоровье». Андрюс по солнцу определил, что вышел из дому слишком рано, поэтому он прошел немножко вниз по реке, лег за кустами на живот, вытащил из кармана газету «Летувос жиниос» и начал читать самые интересные места.