— Моей деятельностью? — Пятрас вдруг задохнулся от ненависти к этому человеку, на лице которого снова появилось некое подобие саркастической улыбки. — Какую мою деятельность вы имеете в виду?
— Успокойтесь, господин Карейва, — сказал Альбертас, его голос теперь звучал мягче. — Должен вам сказать откровенно — теперь это можно, — что в вашей деятельности ни мой отдел, ни шеф нашего учреждения не видели ничего страшного. Самый большой наш враг был не на Западе, а на Востоке… Вот в чем все дело. А вами мы интересовались, между прочим, больше как своим потенциальным союзником.
— Чьим союзником? Охранки? — не совладел с собой Пятрас, чувствуя, как его охватывает настоящее бешенство.
— Зачем такие слова, господин Карейва? Наконец, хотел бы я знать, что плохого сделала вам наша, как вы говорите, охранка? Она защищала ваши интересы и даже, если употребить большевистскую терминологию, интересы вашего класса.
— Но я не понимаю…
— Я объясню, — холодно, вежливо (и здесь Пятрас почувствовал навыки опытного работника службы безопасности) говорил господин Альбертас. — Вы служили в армии. Я, например, абсолютно гражданский человек, до мозга костей. Я профан в делах армии. Это может показаться смешным, но это так. Есть периоды, когда в жизни главную роль играют гражданские лица. Теперь наступает время людей войны. Вы меня понимаете?
— Признаюсь, не совсем…
— Хорошо, я буду говорить еще яснее. До того, когда на улицах наших городов показались советские танки, некоторым нашим высшим руководителям было ясно одно — мы будем бороться против них всеми средствами, в том числе и оружием.
— Кто «мы»? Вы ведь знаете — Сметона первый удрал за границу, а за ним и другие. Третьи уже стараются пристроиться к новой власти. Знаете полковника Далбу-Далбайтиса? Вот он… Потом — люди видят, что все происходит не совсем так, как многие думали… В правительстве одни литовцы… Это подрывает нашу пропаганду — людей не убедишь, что все наоборот. Старая власть действительно совсем скомпрометирована не только в глазах народа, но и большей части интеллигенции…
— Что было, то прошло, — прервал Пятраса господин Альбертас. — Да, наша власть совершила много недопустимых ошибок. Вы это знаете не хуже меня. Но зато она была наша. Она защищала мои и ваши интересы. Она защищала то, что мы считаем святым и незыблемым. Вся власть. Все учреждения — суды, тюрьмы, наконец, если хотите, и служба безопасности, или, как вы неправильно называете…
— Знаете что, уважаемый, — сказал Пятрас не спеша, взвешивая каждое слово, — откровенно говоря, вы большой циник.
— Не знаю, господин Карейва, возможно. Слово «циник», между прочим, для меня не оскорбление, — мягко и просто ответил господин Альбертас. — Только давайте будем называть вещи их настоящими именами. Вы же знаете, что новая власть, коммунистическая, растопчет все святое для меня, для вас, то, что у нас некоторые называли независимостью. И запомните: навечно, на все времена. Она выбросит нас, как они любят говорить — я хорошо знаю их лексикон, — на свалку истории, точнее говоря — посадит, а может, и ликвидирует: вас — как буржуя, помещика и так далее, а меня как… Но, господин Карейва, — увидев вдруг побледневшее лицо своего собеседника, продолжал господин Альбертас, — господин Карейва, мы же не рождественские гуси, которые дают себя зарезать и зажарить. Вот почему, хорошо зная вашу биографию и, откровенно говоря, очень уважая вас, как смелого человека, я решил заговорить с вами. Думаю, мы найдем общий язык…
Пятрас молчал и о чем-то напряженно думал.
— Вы только не рассчитывайте, — глядя прямо ему в глаза, продолжал господин Альбертас, — что еще долго будете так свободно разъезжать на автомотрисе, гулять по пляжу в Паланге и собирать с женой янтарь. Все эти удовольствия кончились. Грядут дни тяжких испытаний, как говорят отцы Целестинас и Иеронимас. Вы с ними не знакомы? О, это довольно приятные ребята, могу вас заверить… Итак, одна эпоха кончается, как пишут теперь газеты, и начинается другая. Все дело в том, кто будет в эту эпоху наверху, а кто внизу… Буржуазия или пролетариат, — вы понимаете, милый господин Карейва? Вот в чем вопрос…
За окном вагона все еще бежали поля, по небу неслись белые облака, похожие на мрамор, на курчавую шерсть, на морские волны. Тени облаков летели по полям, их быстро сменяли золотые пятна солнца. Теплый ветер колыхал рожь, шевелил ветвями ив и берез, выстроившихся на межах, у лугов и усадеб. Ночью, наверное, здесь прошел дождь, поля и луга пахли очнувшейся зеленью, удивительно густой и сочной. Даже в вагоне чувствовался этот медовый запах, доносившийся с еще не скошенных лугов. Казалось, весь мир со своими заботами и напряженной борьбой остался где-то далеко, очень далеко позади… Но так только казалось.