— Ничего, наше правительство уже вернуло Литве столицу Вильнюс. Придет время — получите и Клайпеду. Мы вам поможем.
«Какой могучий! — подумал Пятрас, внутренне усмехнувшись. — Ставит горшок на огонь, хотя белка еще на дереве и — еще увидим, кто ее поймает».
— Скажите мне, гражданин, — обратился офицер к Пятрасу. — Кто был этот литовский диктатор Сметона? Помещик?
— Да, у него было поместье, — ответил Пятрас.
— Ну, тогда ясно, почему он убежал! Знал, что там, где советская власть, нет жизни для помещиков и кулаков.
— А для кого есть? — с трудом сдерживаясь, чтобы не сказать что-нибудь необдуманное и резкое, спросил Пятрас.
— Простите, — сказал офицер, — я не понимаю вашего вопроса. Ведь если народ их свергнул, то для того, чтобы взять власть в свои руки. В таких случаях, я думаю, жизнь принадлежит народу. Так теперь будет и в Литве.
— Вы уверены? — насмешливо спросил Пятрас.
Офицер притворился, что не заметил насмешки в словах Пятраса, и решил немного позлить этого господина.
— Какое может быть сомнение! — ответил он весело. — Теперь Литвой будут править рабочие и крестьяне. Это ясно как день.
— Вряд ли смогут, — с сомнением сказал Пятрас. — У них нет никакой подготовки и опыта. Темные люди…
Офицер снова уверенно ответил:
— Не смогут? Ну, что вы! Мы с вами понимаем — править государством нелегко, особенно тем классам, которые впервые в истории берут власть в свои руки. Но пример Советского Союза показал… Да, конечно, это нелегко, я с вами совершенно согласен. Но вам будет легче, чем в свое время нам: Советский Союз — теперь могучая держава, он обязательно вам поможет…
«Какая самоуверенность!» — подумал Пятрас, но сдержался и больше не спорил с офицером. Кто их знает — может, они ищут случая его спровоцировать?
Парочка вернулась в купе. Они сели рядом с Пятрасом.
— Простите, — сказал рыжий. — Мы с женой вот говорим между собой и все не решаемся спросить: не господин ли Карейва будете?
— Угадали, — ответил Пятрас.
— Видите ли, моя женушка когда-то с вашим братом училась…
— Возможно.
— В Палангу?
— Да, в Палангу.
— Мы тоже. Так сказать, в свадебное путешествие. И, знаете, как раз в такое время довелось — все, можно сказать, вверх ногами.
— Ну да, некоторые изменения…
— Что и говорить, господин Карейва, — вздохнула жена рыжего. — Вот мы со Стасисом говорим и никак не можем прийти к одному выводу. У вас ведь тоже, кажется, есть хозяйство?
— Да, есть кое-какое.
— А у моей матери-старушки — центр поместья. Около Молетай, восемьдесят гектаров. Я, как единственная наследница… вы понимаете? А теперь, наверное, отнимут…
— Вполне возможно, — мрачно ответил Пятрас, — вполне возможно, мадам.
— А ваше хозяйство?
— Как это — мое? Неужели вы думаете, что для меня они сделают исключение?
— Но ведь это ужасно, господин Карейва! — попутчица разгорячилась. — Но ведь это ужасно! Всю жизнь человек работал, скопил кое-какое состояние, а теперь все отберут… Это ужасно, вот что я скажу! Не правда ли, Стасис?
Стасис показал глазами на офицеров:
— Может, они?..
— О нет! Они по-литовски не понимают. Пока мы еще можем говорить что хотим, — криво улыбнулся Пятрас.
— Едем вот в Палангу и думаем, — снова начала жена, — а вдруг там ничего уже и нет?.. Говорят, у границы так и кишат танки, самолеты… Это ужасно! Даже отпуск провести нельзя…
— Простите, — прервал их по-русски офицер, — к какому языку ближе всего литовский? Слушаю я вас — и он мне кажется очень звучным и красивым. Видите ли, я немножко интересуюсь филологией… Хотелось бы знать…
И завязался разговор уже на другие темы.
Эдвардас вскочил в автобус, который шел из Шанчяй в город. Почему его так неожиданно вызывают в редакцию? Может быть, надо что-нибудь изменить в статье? Нет, он же приписал, чтобы сокращали, если нужно. Это ведь не стихи — в них он не позволил бы изменить не только строку, но даже слово. Статья, что ни говори, дело другое.
Эти дни были похожи на вихрь. Да, настоящий вихрь. Ты не знал, когда встаешь, когда ложишься, когда и где ешь. Всего полчаса назад Эдвардас вернулся домой. Отец еще не поднимался с кровати после выхода из охранки. Увидев сына, он весь просиял, видно было, как ему хочется, чтобы Эдвардас хоть этот вечер провел дома. Мать не знала, за что и ухватиться, — то вытирала тряпкой стол, то сбивала яйца для омлета, то посылала Бируте в магазин, Йонас был на каком-то собрании. И вот Эдвардас увидел на столе письмо, адресованное ему, вскрыл конверт и прочел записку — как можно быстрее ему надо быть в редакции.
Когда он это сказал, глаза отца сразу угасли, мать опустила руку с ложкой, а Бируте взглянула на Эдвардаса печально и с укоризной. Он передернул плечами: «Боже мой, как будто я виноват! Сами видите, что происходит. Неужели я могу сидеть дома, когда рождается новая Литва?»
Мать обеспокоилась.
— Эдварделис, неужто и теперь не поешь? Так и уйдешь голодный?
Но Эдвардас поцеловал ее в щеку, быстро сорвал с гвоздя плащ и фуражку и весело закричал: