— Возьмите еще сигарету, — сказал господин Альбертас, снова протягивая тяжелый позолоченный портсигар с вычурной монограммой на крышке. — Подарок сослуживцев, — пояснил он. — Знаете, где-то завалялся, думал — не найду, а сегодня утром обнаружил вот в этом пиджаке. — Он снова щелкнул зажигалкой, и Пятрас, прикуривая сигарету, заметил, что не может унять дрожь в пальцах.
— Вы устали, господин Карейва, верно? — Даже эта мелочь не ушла от взгляда опытного шпика, и было неясно, говорит ли он это с сочувствием или с незаметной насмешкой. — Да, беспокойное время, ничего не скажешь…
Оба помолчали, нервно затягиваясь дымом.
— Знаете что, господин Карейва, — сказал Альбертас, — таких вещей лучше не записывать, но я попросил бы вас запомнить одну фамилию и адрес. Если вы увидите, что вам лучше будет за границей, а не здесь, вы лично или через очень верного человека найдете в Паланге господина Велюонишкиса, — запомните: от слова «Велюона», — он живет сразу за речкой Ронже. Как только перейдете мостик, поверните вторым переулком налево. На углу деревянный дом, две двери, у дома высокая береза — дерево, довольно редкое в Паланге. У второй двери вы постучите и скажете: «Меня послал господин Альбертас». И все. Говоря откровенно, мне так кажется: вам лучше на время уйти через Нимерзате. Теперь еще можно. Запомните: Велюонишкис, от слова «Велюона». Все подробности узнаете у него, у Велюонишкиса. А жена? Вы, несомненно, думаете о своей жене. Это, конечно, дело серьезное. Естественно, лучше, когда семье не угрожает опасность. Однако на месте все увидите.
Автомотриса сбавила скорость, приближаясь к Шяуляйскому вокзалу. На перроне стояли одетые по-летнему пассажиры с легкими чемоданчиками, весело беседуя между собой. Одни из них, наверное, ждали автомотрису, другие — поезд на Каунас. И здесь, как и на Каунасском вокзале, не было никаких изменений — только среди ожидающих стояло несколько советских офицеров.
— До свидания, господин Карейва, и не забывайте фамилию… Я почти уверен, что она вам понадобится, — тихо, еще раз оглянувшись, сказал господин Альбертас и, подав Пятрасу нежную, почти женскую руку, открыл дверь купе.
Парочка вежливо посторонилась, и господин Альбертас исчез в коридоре.
Прошло несколько минут, и в вагоне показались новые пассажиры. В коридоре, у двери купе, остановились два советских офицера. Оба были молодые, крепкие, белокурые, похожие друг на друга, без шинелей, в одних зеленых гимнастерках с висящими сбоку планшетками, в начищенных до блеска сапогах.
— Простите, гражданин, не найдется ли у вас местечка для двух военных? — очень громко, голосом, в котором чувствовалось что-то очень молодое и беззаботное, обратился один из офицеров, приложив к фуражке ладонь.
Пятрас несколько смутился.
— Пожалуйста, пожалуйста, садитесь, — сказал он офицерам, указывая на свободное сиденье.
— Мы только до Тельшяй, — объяснил второй, словно извиняясь, что им пришлось нарушить покой единственного в купе пассажира.
— Пожалуйста, пожалуйста, — повторил Пятрас, сам удивляясь своей услужливости. До сих пор ему еще не приходилось сталкиваться ни с одним советским человеком, и он не знал, что о них думать, кто они такие — воры, разбойники, как их изображали литовские и белоэмигрантские газеты (особенно рижская «Сегодня», продававшаяся во всех каунасских киосках), или люди как люди? Теперь он даже с некоторым интересом следил за вошедшими.
Офицеры повесили фуражки, один из них вытащил платок, вытер лицо, открыл свою планшетку и вынул книгу. Они уселись. Первый улыбнулся своему товарищу и сказал:
— Ну, знаешь, великий комбинатор так сыграл шахматную партию, что это прямо шедевр!
— Я же говорил. Веселая книжка. А ты и читать не хотел.
— Название не понравилось. Не люблю я приключенческие романы!
— А откуда ты знал, что это приключенческое?
— По заголовку. Несерьезный заголовок. «Двенадцать стульев». Ни то ни сё. Я люблю книги солидные — «Анна Каренина», «Униженные и оскорбленные». А это, оказывается, своего рода шедевр. Весело пишут, вот что важно. Мало у нас таких, которые весело пишут.
«Странные интересы для военных», — подумал Пятрас, всматриваясь в лица попутчиков. Они разговаривали о героях книги, о каком-то великом комбинаторе, мадам Грицацуевой, Воробьянинове, о каких-то стульях, и оба начинали смеяться, совсем не обращая внимания на Пятраса. Наконец один из них, открыв книгу, принялся за чтение, то и дело фыркая, а второй, вытащив из планшетки карту, исчерченную красным карандашом, обратился к Пятрасу Карейве:
— Простите, Гитлер в прошлом году захватил у Литвы Клайпеду?
— Да, прошлой весной, — ответил Пятрас.
— Год назад… — задумался офицер, и его веселое лицо стало серьезным. — Несомненно, для литовского народа было очень большим ударом это империалистическое нападение?
— Ну да, конечно, — ответил Пятрас, невольно вступая в разговор.
Офицер о чем-то думал, потом снова весело улыбнулся и сказал:
— Мы пришли помочь вашему народу. Наша власть — это народная власть.
«Вот он и начинает свою выученную молитву», — подумал Пятрас.