Андрюс умел быстро знакомиться и заводить дружбу с людьми, и в волостной канцелярии собиралось много молодежи — гимназистов, деревенских парней, — все они, кто как мог, помогали Варнялису. Он даже хотел было организовать здесь комсомольскую ячейку. Ко дню выборов Варнялис вместе со своими новыми товарищами готовил концерт — в школе каждый день звенели революционные песни, бренчало пианино, и из окна гостиницы было видно, как в одном из классов высокий, тощий органист Скайсгела размахивает своей палочкой, дирижируя хором.
«Когда ты захвачен работой, становится легче в области «личных чувств», — писал в своем блокноте Эдвардас. — В тюрьме у нас был один догматик, который говорил, что если ты революционер, то должен отказаться от любви, от личной жизни. Всех женатых он считал изменниками делу революции. Мне всегда это казалось глупостью, и я не раз резко спорил с ним. Ведь мы боремся за полную свободу человека, за полное его счастье, за развитие всей его личности, за жизнь в полную меру ума, сердца, души и тела. Может быть, я пишу не совсем точно, но мысль для меня ясна: неужели любовь может мне повредить как человеку и как революционеру? Конечно, теперь не время думать о семейной жизни, когда кругом море дел, борьба, но ведь придет и такое время…
Не раз начинал писать письмо Эляне, но характер у меня какой-то странный — все рвал, слова казались серыми, вымученными и какими-то ненастоящими. Шутки какие-то неудачные, остроты — неуместные. Неужели письмо передает то, что я чувствую? Нет!»
Вспомнил Андрея Котова.
«Она ему дала свой телефон! Она хочет, чтобы он ей звонил. Перед отъездом из Каунаса я ей позвонил, ее не было дома… Эх, лучше и не думать! А все-таки думаю, думаю, думаю…»
Рано утром два друга уехали на велосипедах в деревню Рамонай. Побывали на избирательном участке, поговорили с людьми, долго купались, весело брызгаясь, в маленьком озерце Мергашиле. В Шиленай вернулись уже к вечеру, прямо-таки умирая от голода.
У гостиницы Йовайши стояла двухколесная бричка, запряженная гнедой лошадкой. На дощатом крылечке гостиницы сидел деревенский паренек и читал газету. Когда друзья подъехали, он поднял голову и быстро встал. Покраснев, он смотрел то на одного, то на другого и как будто хотел о чем-то спросить. Андрюс, прислонив велосипед к стене гостиницы, закричал:
— Это он! Это он!
Глаза паренька засияли — он тоже, наверное, узнал Андрюса, — а тот уже хлопал его по плечу и орал:
— Помнишь? Помнишь, угорь? Мне и в голову не приходило, что мы встретимся в славном городе Шиленай!
— Эдвардас! — обратился Андрюс к товарищу. — Вы помните, я вам рассказывал. Это Антанас Стримас, помните? А это мой друг, студент…
— А я вас жду, жду с самого утра, — сказал Стримас. — В гостинице сказали, что вы уехали, а куда — никто не знает. Отец мне говорит: «Вези обоих в Скардупяй». Я и не знал, что здесь вас увижу, товарищ… товарищ Андрюс… Такая встреча…
— А как там у вас, в Скардупяй? — с любопытством спросил Андрюс.
— Сегодня вот большое собрание. Отец потому и хотел… Только мы, наверное, опоздали.
— Ну, в деревне все не так уж пунктуально, — заметил Эдвардас.
— Ты не смотри, что он студент, — с жаром говорил Андрюс пареньку, — он с твоим отцом вместе в тюрьме сидел, понимаешь? Товарищ Эдвардас не из тех студентов, которые — ну, ты знаешь… Он — наш товарищ, журналист, в газету пишет.
Пока Эдвардас с Андрюсом привели себя в порядок, пока перекусили, прошел добрый час. Наконец они тронулись в путь. Стримас сидел на передке брички и все время понукал гнедого:
— Но-о-о! Но-о, гнедой! — и подгонял его кнутом.
Но гнедой и так ровной рысцой бежал по дороге.