По обеим сторонам тянулись гладкие, словно причесанные, поля. На лугах девушки ворошили, а кое-где уже сгребали сено. Бричка прогрохотала по булыжнику, и на песчаном большаке гнедой перешел на размеренный шаг. Пахло еще не отцветшими лугами, созревающей рожью. Высоко, из-под пушистых, пронизанных солнцем облаков, доносилась незамысловатая песня жаворонка.
Временами становилось так тихо, что было слышно, как в высокой траве или во ржи жарким треском приветствуют их кузнечики.
Ни Эдвардасу, ни Андрюсу никогда не приходилось ехать летом по полям. Теплое, ласковое солнце золотило хлеба, ярко зеленели луга, густая, прохладная тень стоящих у дороги деревьев манила к себе, лениво плыли облака, и где-то в вышине пели птицы, а тебя переполняло, такое счастье, что и словами не выразить. Казалось, так хорошо жить, дышать полной грудью, неотрывно смотреть вокруг себя, как будто вдруг увидишь что-то новое, неведомое.
Дорога петляла то влево, то вправо, взбегала на невысокий пригорки и снова спускалась вниз. Бричка ехала под деревьями, затем по деревянному мостику пересекла неизвестную узкую речку, которая неслышно струилась по рыжим камням.
Антанас мало-помалу разговорился.
После того как убежал Доленга, рассказывал он, и неизвестно куда исчез Пятрас Карейва, хозяин Скардупяй («Снова этот злополучный Карейва!» — невольно подумал Эдвардас), батраки выбрали комитет по управлению поместьем. В доме Карейвы они решили осенью устроить школу, и по их просьбе Антанас уже послал прошение в Каунас, министру просвещения. А он сам… Сам он давно мечтает поступить в учительскую семинарию или в гимназию для взрослых, только не знает, справится ли с экзаменами.
— Раньше я вот все думал, — говорил он, уже осмелев, весело посматривая то на Андрюса, то на Эдвардаса, — все думал, смогу ли попасть туда, где богатые учатся? А теперь… теперь наша власть… — Он широко улыбнулся и подстегнул лошадей.
Эдвардасу вдруг даже грустно стало. «Черт подери! Вот еще одна жертва старого режима. — И он вдруг вспомнил: отец Антанаса в тюрьме рассказывал, как шпики на обыске заломили его сыну руки и, наверное, избили. — Да, это он. Значит, это и есть Антанас Стримас…» Сам он об этом ни слова не сказал, но Эдвардас подумал: «У тебя, брат, есть право на учебу. Ты сам это право завоевал. И твой отец…»
— Вот и наше Скардупяй, — сказал Антанас.
Он придержал гнедого, лошадь весело заржала, увидев дом. Под холмом раскинулся сад, белый каменный дом просвечивал за густым рядом деревьев, у края сада поблескивала речка.
— Как хорошо! — невольно воскликнул Эдвардас.
У дороги, где кончалась липовая аллея, идущая, от самого дома, висел красный транспарант с белой четкой надписью:
Андрюс Варнялис заерзал — наверное, от удовольствия: ведь этот транспарант — из продукции «мастерских» Андрюса, его «бригады».
— Посмотрите, товарищ Антанас! Это транспарант нашего Андрюса! — сказал Эдвардас. — Неплохо, правда?
— Ну, что вы, — отмахнулся Андрюс.
Антанас удивленно и даже как-то почтительно посмотрел на Андрюса:
— Это вы так здорово?.. Настоящий художник…
Андрюс даже вспыхнул от удовольствия.
— Вы знаете, рядом с нами в Каунасе, в Бразилке, жил такой художник. Очень бедный… Он рисовал вывески, я ему иногда помогал. Так и научился немножко, — объяснил он.
Коляска проехала липовую аллею и вскоре остановилась у входа в дом. Над дверью висел другой транспарант, поменьше, на нем была надпись:
Все трое соскочили с брички, лошадь взял под уздцы кто-то из рабочих поместья, и прибывших окружила толпа парней и девушек. Это были не только дети батраков — сегодня здесь собралось немало молодежи из окрестных деревень.
— Прошу познакомиться, товарищи, — сказал Антанас, представляя сразу всех приезжим. — Это товарищи Варнялис и Гедрюс, — добавил он. — Они приехали посмотреть, как работаем. И в газеты напишут…
Парни и девушки робко подходили и здоровались с прибывшими. Сестра Антанаса Марите зарделась, как мак, подавая руку Эдвардасу и Андрюсу.
На середине двора стояла наспех сколоченная из досок трибуна, утыканная полевыми цветами. Двор поместья был подметен, машины и остальной инвентарь снесены к сараю.
Во дворе вокруг трибуны собралось много людей в праздничной одежде. Мужчины в чистых домотканых пиджаках, некоторые даже в сапогах, но большинство пришло в деревянных башмаках. Женщины — в пестрых домотканых юбках, в новых кофточках, в городских платках. Наверное, собираясь сегодня в Скардупяй, они надели все, что нашли получше в своих сундуках с приданым.
Митинг или сходка, как видно, уже подходил к концу. Приехавший из Каунаса духовой оркестр после чьей-то речи энергично сыграл туш.
— Стримас! Стримас! — кричали люди, и Эдвардас только теперь увидел его недалеко от трибуны, немного бледного, с красной кокардой на лацкане пиджака.