По всем улицам местечка на рыночную площадь, к избирательному пункту, стекалось все больше и больше конных и пеших. Избирательный пункт снаружи тоже был украшен березовыми ветками. Ветер трепал намокшее от дождя, потяжелевшее красное знамя.
День начинался. Эдвардас чувствовал страшную усталость. Он прошел площадь и направился к пункту. Кивком головы поздоровался со всеми и сел за стол. Он сидел здесь долго, наверное несколько часов, а люди все шли и шли. Потом он вспомнил Варнялиса, которого отнесли на квартиру Виткуса, и решил сходить к нему.
Он открыл дверь и у окна, на железной кровати, сразу увидел Андрюса. Их глаза встретились.
— В такое время я, как нарочно, ногу подставил. Лежу вот теперь как бревно. Никакой от меня пользы, только другим забота, — печальным голосом сказал Андрюс.
Эдвардас уселся рядом.
— Держись, Андрюс, — искренне сочувствуя, успокаивал он товарища. — Я был на избирательном пункте. Все идет хорошо, эти сукины сыны ничего не добились.
— Правда? — обрадовался Варнялис, даже глаза у него заблестели.
— Правда, Андрюс, сущая правда… А тебе очень больно?
— Да нет, не так чтобы очень, — ответил Андрюс. — Теперь вроде сильнее ломит, а вначале и не почувствовал.
Андрюс долго смотрел на усталое лицо Эдвардаса, потом по-детски улыбнулся и сказал:
— Вот черт, говорят, целый месяц лежать придется. Кажется, кость задело. Самую малость. А время дорого, вот что бесит. Но что поделаешь? Классовая борьба!
Каролис никак не мог отоспаться. Спал, кажется, долго, как спит человек после трудного путешествия, когда от усталости ноют суставы и нет сил открыть глаза, поднять тяжелые веки. Сон был глубокий, без сновидений, и когда наконец он проснулся и увидел на стене зеленый пейзаж — еще давно-давно, на старой квартире, мама подарила его Каролису при переходе в следующий класс, — на него нахлынули воспоминания. Мама! Ему показалось, что он снова маленький стриженый гимназист, которому так не хотелось вставать рано утром и идти в гимназию. Как далеко то время! Но и теперь он чувствует на лбу прохладную мамину руку — она озабоченно проверяет, нет ли у него температуры.
Каролис снова закрыл глаза. Столько событий! Выход из тюрьмы, прямо из карцера, где он даже не успел отсидеть срок. Смерть отца, похороны. Он так и не увидел живых глаз отца, не прикоснулся губами к еще живой, теплой отцовской руке! Подполковник Котов, Пятрас… С Пятрасом они, как видно, разошлись навсегда. Но не это его теперь волновало. Уже в тюрьме он, хоть и с трудом, старался не думать о Пятрасе: уже тогда он понял, что им не по пути…
Ему все еще было странно, что он спит в своей комнате. Все та же кушетка, то же легкое, пушистое одеяло, которое он так любил. На столике тикает все тот же квадратный будильник с желтым циферблатом и черными палочками вместо цифр. Рядом благоухают цветы в низкой глиняной вазочке — Эляна поставила. А он вчера и не заметил… Обо всем она помнит, бедняжка. На стуле висит светлый костюм, отутюженный; до тюрьмы он его почти не надевал. Да, все как раньше, в его старой жизни…
Но Каролис хорошо знал, что «старой» жизни уже нет. Он чувствовал это, делая утреннюю гимнастику, бреясь, выбирая галстук — галстуки висели в платяном шкафу, на внутренней стороне дверцы, как он их оставил в день ареста. В ванной он долго стоял перед зеркалом. Да, да, не помешало бы лучше питаться и, как любят советовать врачи, больше бывать на свежем воздухе, нормально спать. Так сказал известный каунасский врач, осмотревший и выслушавший его сразу после тюрьмы. И нервы! «Не улыбайтесь, юноша, ваши нервы не совсем в порядке! Вы должны серьезно подумать о своих нервах».
Каролис смотрел в зеркало и видел темные, зачесанные кверху волосы, высокий лоб, большие темные глаза, немного крупный нос. Все черты он унаследовал не от матери, а от отца. Даже его худобу. Даже улыбку тонких губ, длинную шею с торчащим кадыком, узкие плечи, хрупкую, «интеллигентскую» фигуру.
Неужели это он, Каролис, который в эти годы только изредка, случайно видел себя в оконном стекле, осунувшегося, странно одетого, ничем не напоминающего свободного, нормального человека? Зеркала у них там не было. Неужели это он — в этой легкой, чистой сорочке в неяркую полоску, в этом светлом пиджаке?
Когда Каролис вернулся в свою комнату, кушетка уже была приведена в порядок, все было прибрано. В открытое окно врывался из сада запах зелени и щебет птиц. Только он успел подумать: «Где же Эляна?» — и Эляна, стоявшая за открытой дверью, бросилась к нему на шею и поцеловала его. Каролис бережно взял ее лицо в ладони, увидел в ее синих глазах, где-то в самой глубине, радостные искорки и понял, что, несмотря на смерть отца и разрыв с Пятрасом, еще не все потерял в этой жизни — осталась она, Эляна, его лучший друг с малых лет, веселая и задумчивая, чуткая и тоскующая, чем-то похожая на мать… И он расцеловал сестру в обе щеки, крепко и нежно.