— Мы возвращаемся к тому же, с чего начали, Каролис! — чуточку разозлившись, сказал Юргис. — По-моему, за что-то бороться — это не главное. Я думаю, мое дело — показать людям красоту природы и жизни, как я понимаю и вижу ее своими глазами. Я н и к о м у н е х о ч у с л у ж и т ь, — подчеркивая каждое слово, сказал он с непривычной для него страстностью.
— Ну что же, — Каролис начал нервничать, глаза его помрачнели, — конечно, ты имеешь право делать, что тебе нравится. Никто не требует от тебя агитационных плакатов и карикатур на фабрикантов, если, как ты говоришь, они тебе не по душе. Найдутся художники, которые с охотой сделают все это. Но ты все-таки напрасно думаешь, Юргис, что до сих пор ты жил и будешь жить только для красоты, для искусства. Я убежден, что массовый энтузиазм, который теперь видишь на каждом шагу…
— Я не люблю, Каролис, когда ты говоришь газетными фразами, — тоже начал горячиться Юргис. — Я считаю тебя умным человеком, и тебе не пристало повторять чужие слова.
— Но если они правильные! — закричал Каролис, вскакивая со своего места.
— Господи, довольно! — вмешалась Эляна, все время молча слушавшая разговор братьев. — Я вас очень прошу — не кричите так!
Братья повернулись к сестре и улыбнулись.
— Ну что ты, что ты… — сказал Каролис. — Ты видишь, мы с Юргисом… Не волнуйся, Эляна… А поговорить нам нужно.
— Конечно, конечно, — пробормотал Юргис. — Послушай, налей мне еще чашку, если есть. Только без сливок. Ты знаешь — парижская привычка…
Эляна налила Юргису кофе.
— А тебе?
Но Каролис не расслышал. Он снова шагал по веранде, низко опустив голову, заложив за спину руки.
— Не всегда плохи и газетные фразы, — сказал он громко, почти зло. — Иногда они очень точно и лаконично выражают то, о чем мы любим говорить пространно и путано. Я повторяю — настоящего художника не может не захватить народная борьба, не может не восхитить героизм народа, простое и благородное величие, которое мы повсюду видим в эти дни. Старый строй рухнул и никогда не вернется. Такие, как Пятрас, не поднимут его из мертвых, будь спокоен. Рождается новое время, и каждому честному интеллигенту теперь нужно найти свое место. Не всем сразу удастся это сделать. Нет, это нелегкое дело. Ты подумай: какой тяжелый груз предрассудков, бессмыслиц, самых странных взглядов давит на многих наших интеллигентов! Религиозные предрассудки. Ненависть к другим нациям, или, короче говоря, шовинизм, национализм… Наша интеллигенция привыкла служить своим работодателям — буржуазии, и теперь, когда этот работодатель исчез, поначалу она будет чувствовать себя ненормально, как потерянная. Конечно, придется помочь лучшей ее части понять и найти истинный путь. Путь художника в социалистическом обществе, несомненно, будет тот же, как и у всей прогрессивной интеллигенции. По крайней мере я так думаю…
— Ты так думаешь? — подняв голову, Юргис взглянул на Каролиса.
— Да, да, Юргис! Борьба гораздо шире, — горячо говорил Каролис. — В конце концов остались только два лагеря, они теперь собирают силы для решающего сражения. Ты понимаешь, Юргис? Я говорю о коммунизме и фашизме. Прогресс человечества — и дикое зверство. Днепрогэс, Магнитогорск — и концлагерь. Новые, величественные стройки, каналы, электростанции — и пушки, отравляющие газы, война… Мы стоим накануне великих испытаний, и будь уверен, никто не сможет занимать нейтральное положение. Я думаю, что тогда ты поймешь, что и искусство не может быть нейтральным. Я верю, что мы будем по одну сторону баррикады…
— Я видел фашистскую Германию, — спокойно сказал Юргис. — Ты думаешь, мне понравилось это организованное ефрейтором безумие? В отношении фашизма могу сказать тебе, Каролис, и тебе, Эляна, хотя с тобой мы, кажется, об этом уже говорили, — насчет фашизма я уже давно все решил. Было время, когда я верил в Германию, в немецкую культуру, в Дюрера, Гёте, Эйнштейна. А теперь там жизнь и человеческие судьбы в руках зверя, сбежавшего из зоопарка. Мне с ним не по пути. Но из этого еще не следует, что я должен отказаться от личной свободы, что свою работу я должен подчинить непривычным для меня целям…
— Подожди, Юргис! — воскликнул Каролис. Прядь темных волос упала ему на лоб, он откинул ее вверх, она снова упала. — Ты сам уже подошел к неизбежному выводу! Фашизм должен быть остановлен! Ты понимаешь! Он уже растоптал немало государств. Но дорога на восток для него должна быть закрыта!
— Я согласен с тобой, но неужели ты, неужели я, неужели мы закроем этот путь? Не надо быть наивным, Каролис!
— Вот-вот, Юргис… Я и ты, и миллионы свободных людей, и вся Страна Советов — вот что сдержит машину Гитлера. Потому и нужны все наши усилия. И не надо думать, что мы можем отказаться от самой маленькой капли, которая вместе с другими, как говорят, камень долбит.