— Я понимаю, что́ ты хочешь сказать, — ответил Юргис. Сквозь стекла веранды солнце било прямо ему в глаза. Он сидел прищурившись, потом тоже поднялся от стола и прислонился спиной к открытой в сад двери. — Я понимаю, что ты хочешь сказать. Все дело в том, что я, как ты говоришь, хотя и индивидуалист, но мало верю в роль личности в истории. Что могут решить мои рисунки в битве фашизма и коммунизма? Смешно!
— Что могут решить в этой битве вся наша интеллигенция, рабочий класс, крестьяне?! Что может решить вся Литва?! — воскликнул Каролис. — Ведь уже разгромлены такие государства, как Польша, Бельгия, Франция. Это же нелепость! На весах истории свое значение имеет даже крохотная сила. Наконец, я думаю, что для интеллигенции это вопрос не только практического поведения, но и существенная моральная проблема. И я уверен, что стихи поэта, лекции ученого, статьи публициста, твои картины — все необходимо в этой борьбе, от которой будет зависеть судьба земного шара.
Юргис не мог не восхищаться своим младшим братом. Еще совсем недавно, как он помнил, Каролис казался ему ребенком, впечатлительным, нервным, полным энтузиазма, и его рассуждения тогда были наивными. Как он изменился! И все-таки Юргис не мог согласиться с его аргументами, не мог отказаться от того, что он ценил превыше всего на свете.
— В вопросах искусства, Каролис, мы, наверное, останемся при своих мнениях, — наконец сказал Юргис. Он медленно набил трубку, закурил, посмотрел исподлобья добрым, мягким взглядом на Каролиса и сказал: — Знаешь, мне было бы очень приятно, если бы ты сейчас поднялся в ателье: мне хочется кое-что тебе показать.
Зная, как не любит Юргис показывать свои работы, Эляна поняла, что он совсем не сердится на Каролиса и дорожит его мнением.
В это время в сад вошла какая-то пара. «Кто это?» — думала Эляна, не в силах вспомнить, где видела этого человека средних лет и среднего роста, с нахмуренным лбом и полную добродушную женщину в цветастом летнем платье и замысловатой шляпке на закрученных в пучок волосах.
— Добрый день! — поздоровался мужчина, пропуская вперед свою спутницу и перекладывая тросточку с утиным клювом из одной руки в другую. — Разрешите представиться: Далба-Далбайтис. А это моя жена.
Он снял соломенную шляпу, утер платком высокий, морщинистый, лысеющий лоб и крепко, по-военному, пожал всем руки.
Эляна пригласила их сесть. Юргис исчез, оставив ее с Каролисом и гостями.
— Не узнаете, значит? — заискивающе, словно бедная родственница, приехавшая из захолустья в город, спросила Далбайтене. — А с вашим братцем мой муж старый приятель.
— Да, мы друзья с тридцать пятого года. Погоди! Когда мы покупали дом?
— Ну да, в тридцать четвертом.
— Значит, точнее говоря, даже с тридцать четвертого. Ведь он был тогда у нас на новоселье, верно?
Эляна и Каролис поняли, что они говорят о Пятрасе.
— Так не узнаете? — снова повторила женщина.
— Вспоминаю, брат говорил о вас, — наконец сказала Эляна. — Может быть, хотите кофе?
— О нет, нет! — ответил мужчина. — Благодарю. Мы уже завтракали. Прошу не беспокоиться. Мы вот поговорить хотели, — добавил он, посмотрев на Каролиса.
— Со мной? — спросил Каролис.
— Вот именно с вами. Посоветовались с женой, и говорю: «Зайдем». Ведь вы вернулись из этой… ну, из этой тюрьмы… А с господином Пятрасом мы и впрямь хорошие друзья…
— А как же, еще недавно у госпожи Марты в поместье были, — объяснила женщина, улыбаясь и, наверное, с удовольствием вспоминая об этом дне. — Такие, знаете ли, хорошие люди, приятные… И господин министр был, и Вирпша, этот его племянник… И у госпожи Марты так, знаете, все со вкусом, и сама она такая элегантная… Очень уж люди, так сказать… очень…
— Ну, и что вы от меня хотите? — холодно спросил Каролис.
— Так, знаете, поговорить. Хотел через вашего братца, так сказать, встретиться… Но его, знаете, нету… — бубнил Далба-Далбайтис.
— Говорят, уехал. А куда уехал, никто и не знает. И дома никто, и в конторе… — добавила Далбайтене. — Скорее всего, говорят, в Палангу, к жене.
— А дело, знаете ли, важное, хотя и не особенно срочное, — сказал Далба-Далбайтис и вытер платком лоб. — Это вообще, господин Карейва, даже не дело, а просто со знающим человеком по душам…
— Почему вы меня считаете таким знающим?
— А кто же может теперь знать лучше вас? — Далбайтене заискивающе смотрела на Каролиса. — Ведь вы, господин Карейва, и есть этот самый коммунист…
Эляна взглянула на брата и, увидев выражение его лица, чуть не прыснула. Но Каролис справился с собой и сказал:
— Допустим, что я и есть этот самый коммунист. Какое же у вас ко мне дело?
— Позвольте, я все вам объясню, — снова вежливо сказал Далба-Далбайтис, очень прямо сидя на стуле, положив одну руку на трость с утиной головой. — Знаете, я служил в армии, или, как теперь говорят, в буржуазной армии. Есть у меня чин полковника. И в армии я еще не совсем, но уже подумываю, пожалуй, и уйти…
— Уйти?
— Да. Что ж, знаете, и возраст и здоровье уже не те. Может, на пенсию, только не знаю, как сейчас с ней…
— Значит, вы насчет пенсии?