— Я сразу заметил, что от них добра не жди, и улизнул. Бесславно отступать с поля боя, а? Кажется, у вас там действительно был бой?
— Я с ними кое-как справился, — ответил Каролис уже со смехом, чувствуя, что его злость почти испарилась. — Послал их к черту.
Юргис даже не расслышал последних слов Каролиса.
Каролис ходил по комнатке Юргиса, внимательно рассматривая картины. Некоторые из них он видел, когда Юргис вернулся из Парижа на каникулы. Вот парижская улица, цветущие каштаны, умытые солнцем белые дома. Вот узкая улочка с дрожащими контурами людей, — это только разноцветные мазки кисти, но улица кажется полной жизни и движения. А вот и Каунас — дворы, ворота старых кварталов, костел Витаутаса, пристань.
Когда Каролис вошел в довольно просторное ателье Юргиса, его ослепил свет, падающий через большое окно в покатом потолке. Посредине ателье стоял закрытый мольберт.
— Это мои новые работы, — сказал Юргис, зажигая трубку и показывая развешанные на стенах ателье картины.
Да, это был целый мир, увиденный глазами влюбленного в жизнь человека. В этих картинах, изображавших в основном Каунас и его окрестности, было еще больше воздуха, солнца и красок. Вот широкая светлая лента Немана; посредине, на фоне синего неба, трепещет белый парус. Вот долина Мицкевича, наполненная зеленью и солнечным светом, который дрожит и сверкает среди листьев. Вот и гора Витаутаса — сотни разноцветных домиков, тоже утопающих в листве, в солнечных лучах. В углу ателье, на полу, большое полотно — «Каунас после дождя». Удивленный, восхищенный, никак не понимая, чем же так хороша эта картина, Каролис долго смотрел на полотно.
— Правда, прекрасно? — услышал он тихий вопрос Эляны.
— Да, прекрасно, иначе и не скажешь, — ответил Каролис, не в силах оторваться от картины, и почему-то вздохнул.
Он поднял взгляд на Юргиса и увидел, что тот, прищурив глаз, тоже с явным удовольствием смотрит на картину. Потом, взяв кистью с палитры краску, Юргис подошел к холсту и в нижнем углу поставил точку, которая еще больше оживила все — тротуар засветился влажным, отраженным в воде солнечным лучом.
Юргис показал несколько портретов. Это были его товарищи, просто знакомые и даже незнакомые люди — мужчины и женщины, которые, как знала Эляна, приходили позировать в ателье. Каролис долго смотрел на портрет рабочего с лопатой на плече, в дырявой войлочной шляпе. Лицо рабочего — простое, грубое, сотни таких лиц можно видеть каждый день в рабочих предместьях, в районах фабрик: большие усы, жилистая открытая шея, живые темные глаза. Каролис где-то уже видел такое лицо, ах, да, этот человек похож на Стримаса, с которым он сидел последние недели в тюрьме, только тот, на портрете, был худощавее.
— Интересное лицо, — сказал Каролис, все еще не отрывая взгляд от портрета. — Он напоминает мне одного знакомого.
— Это безработный из Шанчяй, — ответил Юргис. — Он очень тяжело жил. Он мне позировал, потому что я ему немножко платил. Увы, сейчас его уже нет среди живых.
— Нет среди живых? — спросила Эляна, вспомнив, как она примерно год назад открыла ему дверь и впустила в ателье Юргиса.
— Он умер от туберкулеза этой весной. Оставил двоих детей и жену. Мне его было очень жаль. Он нигде не мог получить работы, а я, увы, тоже не мог ему больше помочь.
Юргис поднимал и выстраивал у стен все новые свои работы. Внимание Каролиса привлекла картина — мрачный угол улицы, освещенный фонарем тротуар, молодая проститутка прислонилась к облупленной стене, подняла кверху намазанное болезненное лицо. В больших глазах, в лице, в пухлых детских губах что-то изломанное, оскорбленное, растоптанное. Руки опущены вниз, темное платье скрывает костлявое, высохшее молодое тело.
— Каунас? — спросил Каролис.
— Да. Шел я однажды ночью мимо вокзала. Сыро было, холодно. И мне врезалась в память вот такая точно девушка. Совсем молодая… Подняла лицо к грязному электрическому фонарю, опустила руки, ничего не ждет от жизни. Не знаю, кто она, не знаю, что с ней случилось. Я никак не мог отвязаться от этого зрелища и в ту же ночь начал работать… Мне кажется, она думала о смерти.
— О смерти? — вздрогнула Эляна.
— Да, о смерти, — повторил Юргис, ставя к стене новую картину. — Что у нее осталось в жизни?