Был уже поздний вечер, выпито много чаю и даже съеден суп, сваренный Зинаидой перед её отъездом. Они оба устали – нет, не физически, скорее эмоционально. Николаю пришлось в этот день прожить всю свою жизнь сначала, а Илье сопереживать и переламывать в себе противоречивые чувства к этому человеку, обвиняя его, оправдывая и снова обвиняя. Илья признался себе, что ещё утром он готов был услышать исповедь человека, предавшего Родину, и думал о том, как ему отнестись к этому поступку. Негодовать, презирать? Странно, но ничего этого не осталось, кроме жалости и сочувствия к его так страшно переломанной судьбе.
Они попрощались.
– Господи! – притворяясь расстроенным, хлопнул себя по лбу Илья. – А про дом-то мы и забыли! Хорош я, риэлтор!
– Ничего, господин Розов, давайте подождём до приезда Зинаиды. Уж она нам так поговорить не даст. – И Николай понимающе подмигнул Илье.
Ужинал Леонид безо всякого аппетита; сидел мрачный, уставив взор в тарелку и на вопросы жены только что-то бурчал в ответ. Впрочем, он не хотел грубить Зине – она меньше всего была виновата в их финансовых неприятностях. Сославшись на головную боль и усталость, Леонид не остался после ужина смотреть по телевизору очередную серию чего-то там, а пошёл к себе в комнату и сел за стол перед компьютером. Так и сидел, покачиваясь в кресле перед тёмным экраном. Потом придвинул к себе калькулятор и снова начал считать. Расходы, к сожалению, приходилось только прибавлять. Счета аккуратно приходили ежедневно; гораздо хуже, если не сказать больше, обстояли дела с доходами. Его заработки за последние три года катастрофически упали. Лёня был свободным, то бишь нештатным, журналистом и много писал в разные русскоязычные эмигрантские газеты и журналы, да и на радио тоже. Это не очень-то кормило, но иной профессии у него не было, и он был вынужден подрабатывать «извозом» – возил пассажиров в аэропорты, и даже служил охранником-почасовиком в офисе одной местной компании.
При таком нестабильном и малом доходе купить даже такой скромный по всем понятиям домик, какой был у них, было шагом опрометчивым. Но в те годы, когда они решили это сделать, банки раздавали кредиты на покупку домов налево и направо безо всякой проверки доходов, и только ленивый не воспользовался тогда этой возможностью. Купив дом, Леонид надеялся, что с годами их ситуация улучшится, а его доход вырастет. Правда, он не очень хорошо себе представлял – за счёт чего? А тем временем русские газеты закрывались одна за другой или продолжали влачить жалкое существование, и его статьи перестали быть востребованы. Да и на радио он стал ненужным. Оставались ещё эти его приработки, но и они помогали слабо.
В последний год платить за дом стало нечем. Утром пришло очередное письмо из банка-кредитора с угрозой отобрать дом в случае очередной неуплаты. Да и по кредитным картам уже накопились долги, и немалые. Машина – кормилица – также нуждалась в серьёзном ремонте, а ещё лучше – надо было бы её продать и купить новую. Но на что? На всё это нужны были деньги, которых не было. Зининой копеечной зарплаты хватало только на еду и самое необходимое. Да и сами они уже как три года не могли позволить себе роскоши поехать куда-нибудь отдохнуть. Слава богу, дочь вышла замуж и, живя в другом штате, была далека от их проблем.
«Господи, знал бы кто в Киеве, отчего я уехал и к чему приехал! – с тоской подумал он, вспоминая их просторную трёхкомнатную квартиру на Крещатике. – Отличный финал для бывшей звезды республиканской журналистики. Полный тупик…»
Стоило Леониду подумать обо всём этом, как к его горлу подкатилась тошнота, а на лбу выступила испарина. Теперешнее его состояние было близко к паническому. Так он посидел ещё немного, пытаясь совладать с собой, и, ничего не придумав, пошёл в спальню. Зина уже спала, и он, стараясь не разбудить её, тихо нырнул под одеяло.
Но сон не шёл к нему, сердце отчаянно колотилось, и в голове его царил полный сумбур.
«Так нельзя, надо взять себя в руки, а то ведь так и Кондратий хватит, – стал он внушать себе. – Кому я тогда вообще буду нужен?»
Леонид лёг на спину, крепко смежил веки и, устремив невидимый взор куда-то в темноту, принялся про себя молиться. Он, правда, не знал ни одной молитвы, и даже не очень представлял себе, какому Богу он молится. Лёня был полукровка: еврей по отцу и русский по матери; не крещён и не обрезан; никогда не ходил ни в церковь, ни в синагогу. Он лежал, вытянув руки по швам, и со всею внутреннею силой, на какую был способен, просил Бога сделать его богатым.
«Господи, я не прошу у ТЕБЯ много, только для нормальной жизни, а не этого жалкого существования, – твердил он про себя со всею невысказанной страстью, и ему казалось, что его слова поднимаются туда, в небо. – Неужели я не достоин такой малости, ведь я не лентяй и всю свою жизнь работал. Я просто не умею зарабатывать. Дай, умоляю тебя, материального благополучия мне и моей семье», – беззвучно шептали его губы.
