Поразительно, что моя младшая сестра Петра казалась такой нормальной. Ни один из нас не подозревал ее ни один. Она была такая веселая, такая хорошенькая Так и вижу ее — маленькая непоседа с короткими золотистыми кудрями, носится туда-сюда, таская за собой безобразную косоглазую куклу, которую она обожала. Она и сама еще походила на игрушку, как все дети. Петра часто плакала, смеялась, потом затихала, прыгала, бегала и падала. Я очень любил ее, и даже мой отец питал к ней нежные чувства. Мне и в голову не приходило, что она чем-то отличается от всех, пока не произошел тот случай.
Мы собирали урожай. Сначала косили вшестером, а потом я передал косу соседу, собираясь помочь метать стога, и тут меня стукнуло… Такого я еще не испытывал. Вот я начал вязать сноп… и вдруг почувствовал страшный удар по голове, или нет, в голове… Я, наверное, пошатнулся. Потрясение было столь сильным, что я даже не успел подумать, бежать или нет, в голове моей засела боль, будто крючок застрял, и я повиновался призыву. Выронив сноп, я помчался по полю, мимо изумленных, смазанных лиц. Я бежал неведомо куда, ощущая лишь, как это срочно. Через поле, мимо ограды, вниз по пастбищу к реке…
Скатываясь по берегу вниз, я заметил, что по полю Энгуса Мортона, обгоняя ветер, к реке несется Розалинда.
По берегу, через мостик, к омуту. Ни секунды не — сомневаясь, не задерживаясь, с разбегу в воду — и я вынырнул возле Петры. Она из последних сил цеплялась руками за какой-то кустик, держа нос над водой. Еще чуть-чуть и она бы сорвалась. Быстро доплыв до нее, я схватил сестру на руки.
Боль в голове сразу прекратилась. Я обхватил ее одной рукой, поплыл к берегу. Нащупав дно, встал и увидел над собой обеспокоенное лицо Розалинды.
— Кто это? — спросила она вслух дрожащим голосом и приложила руку ко лбу. — Кто на такое способен? Я ответил.
— Петра?! — повторила Розалинда, недоверчиво уставившись на девочку.
Я вынес сестренку на берег, положил на траву. Она была без сил и почти без чувств, но ничего плохого с ней не случилось.
Розалинда подошла, опустилась перед ней на колени. Мы оба молча смотрели на промокшую одежду, слипшиеся кудряшки… Потом посмотрели друг на друга.
— Я не знал. Я и понятия не имел, что она — одна из нас.
Розалинда прижала кончики пальцев к вискам, слегка покачала головой и встревоженно взглянула на меня.
— Нет, она похожа на нас, но она другая. Никто из нас не умеет так… звать. В ней что-то большее…
Тут набежали люди — и с нашего поля, и вслед за Розалиндой. Никто не мог понять, почему Розалинда вылетела из дома как на пожар.
Я взял Петру на руки, чтобы отнести ее домой. Кто-то спросил:
— Но как же ты узнал? Мы ничего не слышали! Розалинда обратила к спрашивавшему изумленный взгляд.
— Не слышали?! Она так орала! По-моему, ее было слышно в Кентаке!
Казалось, нам удалось убедить их. Хотя я молчал — дело в том, что все наши взволнованно интересовались, что произошло, а я мысленно просил их подождать, пока мы с Розалиндой останемся одни и сможем все рассказать, не вызывая ничьих подозрений.
В ту ночь, впервые за много лет, мне снова привиделся кошмар. Но когда отец занес сверкающий нож. Отклонение, дрожавшее в его руках, не напоминало Софи. Это была Петра. Я проснулся, весь в холодном поту.
На следующий день я попытался мысленно поговорить с Петрой. Важно было объяснить ей все прежде, чем она себя выдаст. Я долго пытался, но ничего не получалось, да и остальные старались — ничего! Может, лучше словами?
Воспротивилась Розалинда:
— Видимо, страх разбудил ее способности, хотя она ничего не сознает, может, и знать не знает, как все случилось. Если попытаться сразу все объяснить, мы только увеличим риск. Ей же всего шесть лет, не стоит перегружать малышку — это нечестно и опасно.
Остальные согласились. Мы все знали, как трудно следить за каждым словом, даже если делаешь это годами. И мы решили отложить разговор с Петрой до тех пор, пока не возникнет острая необходимость, или до другого случая, словом, подождать, пока она повзрослеет, если удастся. А пока будем пытаться налаживать связь с ней.
Причин, мешавших нам жить спокойно, как прежде, вроде бы не было. Не было и выбора — ведь если нам не удастся сохранить тайну, мы все погибнем.
За последние несколько лет, взрослея, мы начали лучше понимать окружающих. Лет пять-шесть назад наши мысленные «беседы» были скорее игрой, однако теперь, чем больше мы понимали, тем более мрачной становилась наша беспокойная «игра». В сути-то своей она не изменилась. Но ясно было, что тайну нужно хранить, то есть скрывать наше истинное «я» — наше «мы». Ходить, разговаривать, жить, как все. Мы обладали даром, лишним чувством, которое, как горько говаривал Майкл, могло быть благом, а стало нашим проклятием. Глупейшая «норма» была бы лучше. «Нормальные» принадлежали к обществу, а мы — нет. Мы должны были не раскрываться, не общаться мысленно, когда хотелось, не использовать свои знания, не выказывать свое отличие.
