– Для командира самой отборной в империи части наш друг Бурр на удивление бесхребетен, – рассудил Макрон. – На своем веку я, надо сказать, повидал изрядно законников. Так вот, при всей своей склизкости и двуличии они куда храбрей его.
– Это точно, – Катон отступил на шаг и хлопнул Макрона по спине. – Ну что, брат. К битве ты готов.
– Готов-то готов, но, поступая на службу, я рассчитывал, что буду драться с варварами, а не с римлянами.
– Мы – солдаты. А значит, врагов себе не выбираем.
– Ага. Получается, они сами себя назначают.
– Забавный ракурс, – усмехнулся Катон. – А знаешь, по-своему хорошо, что Бурр не лезет в эту бучу. Ты же видел, каков он. Для этого надо, чтобы кое-что дыбилось спереди, а у него лишка как раз сзади. Уж извини за смешение метафор.
– Смешение кого?
– Да это я так… – Катон оглядел колоннаду дворца. Ни императорского штандарта, ни эскорта видно не было. – Они что, в Гадес провалились?
– У них, видно, время идет по дворцовому распорядку. Сборище лентяев… Вот что делает с людьми жизнь в Риме: она высасывает ратный дух и оставляет лишь плюмаж да надраенные поножи. Таким телятям против нормальных когорт и часа не выстоять.
– А вот это нам довольно скоро предстоит проверить.
Хруст калиг по плитняку возвестил о прибытии долгожданного эскорта – двадцати верзил-германцев с длинными мечами и топорами, по обычаю своего народа. Несмотря на многолетнюю службу в Риме и сносную латынь, выглядели они как варвары – длинноволосые бородачи в узорчатых туниках и штанах. Их наружность предполагала устрашение городского плебса, а при отсутствии связей с политикой и щедрым выплатам их преданность хозяевам была непоколебима. Неплохое подспорье при нынешних обстоятельствах. Также среди них находился имагинифер – преторианец с личным штандартом Нерона.
– Надо же, дожил, – пробурчал Макрон. – Стоило ли десяток лет высматривать на берегах Ренуса[46] германцев и воевать с ними, чтобы не лезли в пределы империи? А теперь вот я собираюсь идти с этими псами, и куда? Воевать против римлян… Немыслимо! А что делать?
– Префект Катон? – салютнув, с гортанным акцентом обратился к Катону командир германцев.
Тот кивнул.
– Мне приказано тебе подчиняться.
– Очень хорошо. Тогда слушайте меня, – заговорил префект громко, во всеуслышание. – Держимся сомкнутым строем. Без моей команды оружие не вынимать и не пускать в ход. Если Фортуна будет к нам милостива, обойдемся без кровопролития. Но если нам воспротивятся, то щадить не будем никого. Рубим всех подряд. Понятно?
Германцы издали дружный рев и затрясли своими щитами. Те, кто с топорами, застучали обухами по кованым ободам; шум и звон эхом отлетели от стен по обе стороны дворцовых ворот. Проверяя посадку шлема на голове, Катон для верности потянул за ремешок крепления, после чего крикнул часовым на воротах:
– Открывай!
Караульщики подняли на упор тяжелую балку засова и отворили внутрь створки ворот, за которыми проглянул изгиб Священной дороги[47], идущей вниз к храму Венеры и Ромы[48] на восточном краю Форума. Макрон пристроился рядом с Катоном, который поднятой рукой махнул вперед, и небольшая колонна легкой трусцой двинулась из ворот вниз по склону, к центру города. Слыша позади себя стук калиг и бряцанье экипировки, народ спешил посторониться. Чувствовались любопытные взгляды, но никто при виде императорского штандарта не спешил кричать слов поддержки, как, впрочем, и хулы с безопасного расстояния. Народ Рима словно ощущал шаткость короткого пребывания Нерона у власти и выжидал, сумеет ли он удержаться или пойдет по пути одного из своих предшественников, императора Калигулы (тоже, кстати, молодого по возрасту).
По окончании спуска отряд простучал калигами по булыжнику между колоннадами храма Венеры и Ромы и храма Мира. У Катона скептическую улыбку вызвала мысль, как редко он видел мир с той поры, как поступил на ратную службу. Не знал его и Рим, которому как раз сейчас вновь грозило гражданское противостояние. Дух мира был воистину хрупчайшим из созданий, редко когда принимавшим реальное обличье.
К тому времени как колонна свернула в улицу, ведущую через Виминальский холм в сторону преторианского лагеря, утренняя прохлада от бега в полном вооружении перестала ощущаться. Дыхание сделалось натруженным, а мышцы бедер от напряжения начинали гореть; тем не менее префект заставлял себя держать темп, параллельно сосредотачиваясь на мысли, как и что надо будет делать по прибытии в лагерь. Обращаться к преторианцам придется ему, и ему же призывать их хранить верность своему императору. Задание, мягко говоря, рискованное. Во-первых, он не политик, обученный дорогостоящими учителями и наставниками искусству риторики и ее хитрым приемам, нацеленным на пленение сердец и умов. Изъясняться придется, скорее всего, прямым и резким языком солдата, а надеяться разве что на уважение к его боевым заслугам и званию, дающему право быть выслушанным. В противном случае отсрочка смертного приговора за убийство Граника грозила оборваться прямо там, в преторианском лагере.
