Они встретились на следующий день, Андрей повел Настю в кино. Смотрели новый фильм Никиты Михалкова «Утомленные солнцем», в конце сеанса дочь генерала даже немного поплакала о судьбе репрессированных комдива и его семьи, чем весьма растрогала своего кавалера. Вечером Мирошкин подсчитал расходы: билеты по пятнадцать тысяч, потом — Макдоналдс, купил ей розу. Всего вышло семьдесят тысяч. Недурно! Но вложения того стояли — они целовались. Это произошло на прощание, у ее подъезда, с продолжением на лестнице. Обнаруженный у девушки темперамент приятно поразил молодого человека. Настя целовалась страстно и, надо сказать, весьма умело — прошедший хорошую школу еще у Ильиной, Мирошкин смог это оценить. Настин порыв был столь неожиданным, что наутро Андрею даже не верилось, что между ними произошло что-то подобное. Но нет! Было, было, конечно! Он помнил вкус ее помады, ее приведенную его руками в беспорядок одежду и эти жадные, голодные поцелуи. Надо сказать, произошедшее событие вернуло Мирошкина с небес на землю. Настя оказалась такой же женщиной из мяса и костей, как и все прочие. И хотя Андрей бережно собрал со своей одежды свежеприобретенные золотые волоски и сложил их в заветный пакетик, он вполне ясно осознавал, что в скором времени, возможно, даже на следующем свидании, уложит Настю в постель. Он ждал ее звонка, чтобы пригласить в гости. Но Настя не позвонила ни на следующий день, ни… В общем, выходные прошли впустую. Мирошкин не верил, что его бросили. Это было бы слишком странно. Он ходил на дежурства, аккуратно ездил в библиотеку.
Терпение лопнуло в понедельник. С утра Андрей поехал в читальный зал, но не работалось. Решение съездить к Насте пришло неожиданно, когда Боря Винокуров, однокурсник, учившийся в параллельной группе и также поступавший в аспирантуру, после буфета затащил их с Куприяновым и еще одним парнем — Кирычем, известным Мирошкину только под этим прозвищем (всех троих некурящих), в курилку «постоять-поговорить». Мирошкин слушал спор однокурсников о декабристах и чувствовал — то, чем они сейчас занимаются, — пустая трата времени. Вот так стоять и трепаться, когда наверху, в зале у них горой навалены книги, которые они планировали прочесть за сегодняшний день! Но сама мысль о возвращении в зал показалась ему неприятной. Как осточертел ему уже этот любимый когда-то общий зал, осточертел происходившей в нем уже несколько недель каторжной работой по перелопачиванию всего написанного давно умершими людьми по какой-нибудь проблеме закрепощения крестьян или опричнине Ивана Грозного! Сколько это уже может продолжаться! Жара, вторая половина июля, лето в самом разгаре! Девушки по улицам ходят! Девушки?! Зачем ему все эти девушки, когда ему нужна только одна — Настя Костюк?! «Нет, надо ехать! Вот досижу до четырех часов и уеду…»
Андрей досидел до половины четвертого и сорвался из «Исторички». Скорей на «Кунцевскую»! По дороге он купил смешную игрушку — белого пухлого зайца с красными щеками. Насте он должен понравиться. Нашел ее дом, поднялся на этаж и позвонил в дверь. Потом еще и еще. Никто не открывал. Никого не было дома. Сжимая в руке пакет с игрушкой, Андрей пошел к лифту. Что же, так и уйти? Может быть, она еще из института не пришла. Он решил ждать. Сначала ходил около лифта, но какая-то женщина, из соседней с Костюк квартиры, вывела гулять собаку и с подозрением оглядела Андрея. «Пойдет обратно, а я все стою, — соображал Мирошкин. — Глупо и странно. Еще милицию вызовет. Небось тоже какая-нибудь генеральша. Но уйдешь от лифта — пропустишь. Спуститься вниз? А если Настя в этот момент поднимется наверх?» Андрей вышел на балкон у лестницы. Хорошо, что в этом доме были устроены такие балконы. Он глянул вниз — с высоты двенадцатого этажа просматривался вход в подъезд. Очень удобно.
Мирошкин прождал до половины восьмого. Ныли шея, от постоянно наклоненного вниз состояния, и ноги — Андрей простоял, почти не шевелясь, больше двух часов. Наконец у подъезда остановился газик, и из него в сопровождении солдата выскочила Настя. Андрей вернулся к лифту и встал напротив дверей. Они открылись, и Настя, по-дачному посвежевшая, загоревшая и ненакрашенная, что, в общем, ее не портило, даже придавало облику больше домашней мягкости, увидела Мирошкина. Солдатик передал генеральской дочке вещи, недоброжелательно посмотрел на свободного, ухаживающего за девушками Андрея и исчез за закрывшимися дверями лифта.
— Что ты здесь делаешь? — девушка была явно заинтригована.
— Жду тебя. Ты ведь не позвонила…
— О Господи! Прости! У меня началась сессия. Нас отпустили готовиться, и мама увезла меня на дачу. А ты давно стоишь?
— Давно. Уже часов пять.
— Какой ты глупый. Тебе же надо готовиться. Я могла совсем сегодня не приехать. Мне в институт завтра к одиннадцати. Мама уговаривала остаться и ехать сразу с утра на консультацию перед экзаменом. А я не захотела мыться в бане, хочется в ванной полежать. Вот и приехала. Ну, пойдем ко мне. Я тебя чаем напою.
