Так Мирошкин остался безработным, имея в кармане чуть более миллиона. Впереди была бедность. Во время собеседования в конце августа в школе ему посулили для начала девятый разряд, что давало чуть более двухсот тысяч за восемь уроков в неделю — по средам и пятницам. В общем, негусто, и даже с учетом стипендии аспиранта выходило меньше его доходов в студенческие годы. Но директор пообещал ему скорое повышение до одиннадцатого разряда и предложил с будущего года взять в школе полную ставку. Мирошкин, не очень веря в возможность этого, все же обещал подумать и тут же выторговал себе отпуск в первые три недели сентября и справку о том, что работает в школе с июля. Последнюю его надоумила взять все та же Завьялова:
— Если получится, когда тебя зачислят на учебу, подадим в отдел аспирантуры, там у меня знакомые. Получишь стипендию за три месяца.
— Почему?
— Потому, что получишь. Ты не спрашивай, принеси справку, а дальше уж я сама схожу куда надо…
Кстати, идея с учебным отпуском также принадлежала ей. Теперь общение с Завьяловой стало казаться Мирошкину очень полезным. А еще после вступительных экзаменов в аспирантуру она поила его чаем у себя на кафедре и ни на что, казалось, уже не претендовала, хотя никогда не упускала возможности проходя мимо коснуться мирошкинского плеча или во время чаепития как бы невзначай положить руку на его колено. «Хорошо иметь такого советчика, — подумал Андрей о Завьяловой, когда прочел в глазах подписывавшего ему требуемую справку Гордона восхищение наглостью молодого коллеги. — Даже этого жука поразил». То, что Гордон — жук, Мирошкину открыла тоже Завьялова: «Да он взяточник! Об этом у нас на кафедре говорили. Пару лет назад взял с одного родителя два миллиона за то, чтобы его дочурку из школы не выгнали. У той сорвало крышу… В общем — «бойз, бойз, бойз». Она целую четверть прогуляла, вот и пришлось ее папе раскошелиться. Правда, говорят, если Гордону попадется действительно талантливый ребенок, то его в школе и холят, и лелеют, и причем совершенно бесплатно. Он считает, что платить должны богатые дураки». Ну, что ж, эта позиция даже вызвала тогда у Мирошкина невольное уважение. Два миллиона за такой пустяк! Еще два года назад! Сейчас это, в общем, не так чтобы и очень много.
Свой миллион Андрей почти потратил за одну неделю — купил новый свитер, осенние ботинки на тяжелой подошве и еще одну пару левайсовских джинсов — надо же приодеться к началу карьеры учителя. Осталась какая-то мелочь — хорошо, родители подарили Андрею пару сотен тысяч в честь зачисления в аспирантуру. Никакого послабления Мирошкины-старшие после окончания их сыном университета в итоге не ощутили. Они знали, что зарплата учителя низкая, стипендия аспиранта тем более, а жить Андрей будет в Москве, — в общем, все осталось по-прежнему: они оплачивали комнату в квартире Игнатовой и изредка подкидывали сыну денег на питание. Впрочем, финансовое положение родителей к тому времени стабилизировалось. С сахаром, правда, было покончено — теперь Иван Николаевич занялся издательским бизнесом, они с компаньонами открыли типографию, нашли парня, который мог делать макеты… Слегка помучившись по поводу своего «паразитарного существования», Андрей Иванович, так теперь звали вчерашнего студента его ученики в школе, успокоился, решив, что он обязательно найдет дополнительные источники дохода и наконец слезет с родительской шеи. Учительствовать он тогда планировал максимум год.
