И в том случае, если Валерий Петрович (так звали Завьялова-отца) находился в очередной командировке, а Андрея «оставляли» на целую ночь, он чаще всего не выходил за пределы дежурного «одного раза». Бывали, конечно, и «порывы страсти»… Как-то, заехав по делу в институт, Мирошкин встретил в коридоре Завьялову, по-дружески разговорился с ней и согласился зайти попить чаю на кафедру методики. Там не было никого из преподавателей, Андрей привлек к себе поставившую перед ним чашку девушку и страстно поцеловал. В этом поступке не было ничего удивительного — на календаре была пятница, приближался сексуальный уик-энд — молодой мужчина успел «проголодаться». Через минуту они закрыли дверь кафедрального кабинета, и Мирошкин, опрокинув безропотно отдавшуюся ему Ирину на заваленный какими-то бумажками стол, овладел ею. «Прямо как Александр Второй и княжна Долгорукая первого марта 1881 года», — подумал он через несколько минут, укладывая в штаны свою успокоившуюся крайнюю плоть. Ирина выглядела воодушевленной. Неожиданная пылкость всегда сдержанного возлюбленного девушке явно польстила. С этого дня они увлеклись «быстрым сексом», предпочитая «трахаться» в экстремальных условиях. Ранее этот глагол, который Мирошкин впервые услышал из уст Ильиной, всегда казался ему грубым, но теперь слово употреблялось легко, поскольку наиболее емко определяло то, что он один раз в неделю делал с Завьяловой. Андрею почему-то доставляло особенное удовольствие заставлять Ирину совокупляться с ним не в девичьей, где для этого были все условия, а, не дойдя до квартиры, на подъездной лестнице, прижавшись к решетке лифта, зная, что несколькими этажами выше мог курить ее отец или кто-нибудь из братьев, по лестнице же — подниматься кто-нибудь из соседей, знавших девушку с детства. А как забавно было после этого выбросить из окна на улицу использованный презерватив! Он как бы испытывал Ирину, и ни разу не встретил отказа. Кроме лестниц и кафедры методики, их излюбленными местами стали переулки старой Москвы, по которой пара с наступлением весны гуляла. В этих местах можно было, улучив удобный момент, поставить Ирину «раком» и «попользоваться ею» (тоже все новые слова!) прямо в арке неизвестного дома, радуясь тому, что буквально через минуту мимо них прошли какие-то мать с ребенком или старушка. Абсолютным «рекордом» Андрей считал секс в метро, который у них имел место в час ночи, когда молодые люди возвращались, побывав в гостях, у одной из многочисленных завьяловских подруг. Вагон попался пустой, но они проехали как минимум через две остановки, прежде чем Андрей сумел «с честью» выйти из авантюры, в которую втянул совсем обалдевшую от его фантазий девушку. Им повезло — лишь на последней остановке в вагон ввалился вдребезги пьяный мужик, который принялся им что-то дружелюбно кричать, видно, вполне одобряя происходящее…
Андрею казалось, что его партнерша также получала удовольствие от их «экспериментов», ведь призналась же она как-то смущенно: нравится ей «экстремальный секс». Вскоре Мирошкину представился случай прибавить в жизнь девушки еще «экстрима». Впрочем, она сама стала тому невольной виновницей — одна из подруг Ирины снимала с мужем квартиру, но, уехав на майские праздники на дачу, оставила ей ключи, разрешив Завьяловой с Мирошкиным пожить в чужой съемной двушке «по-семейному». Завьялова, разумеется, не упустила случая. Среди обстановки, имевшейся в квартире, оказались видеомагнитафон и большой запас порнофильмов, которые молодые люди посмотрели с большим интересом. По сложившемуся со временем у Андрея мнению, этот просмотр и был самым ярким событием в их тогдашней репетиции семейной жизни. Завьялова же, в результате получавшая вместо обычного одного три, а то и четыре «раза» за день, была очень довольна и в промежутках между просмотрами и плотскими утехами стряпала своему «сексуальному монстру» недурные завтраки, обеды и ужины из привезенных любовниками продуктов. После почти беспрерывного двухдневного штудирования порнухи в памяти вдруг всплыло, как за пару лет до того Мирошкин отверг «смелое» предложение Лавровой. Теперь тогдашний его отказ показался молодому человеку смешным и даже немного постыдным. Многое в полузабытых уже отношениях с секретарем издательства «Задруга» представлялось ныне в ином свете. Андрею, думалось, что, попадись Лаврова ему сейчас, он вел бы себя не так и вообще все было бы не так, как было. И одновременно его пробирал знакомый липкий страх по поводу собственного здоровья, думы о Лавровой сразу становились неприятными, и тогда неприятными казались и беспрерывно совокупляющиеся на телеэкране пары, тройки, четверки и т. д. Мирошкин мрачнел, выключал видак, раздражался на недоумевающую Ирину, обижал ее, потом справлялся с собой, успокаивался, ел, пил, вновь включал телевизор и через какое-то время набрасывался на завьяловские телеса…
