– Компания, – сказал мистер Смит, – отправляет вас на неделю в Манантьялес – это примерно на высоте семь тысяч футов, – там вы акклиматизируетесь для больших высот. Когда после обеда придете подписать контракт, я дам вам записку для миссис Уикершем. У нее там гостиница, «Фонда», лучшая во всей Южной Америке. Дама она капризная: может поселить, а может и отказать. Поезд отправится в пятницу в восемь. Если не уйдет в пятницу, уйдет в субботу. Когда окажетесь в Рокас-Вердес, будете писать мне каждый месяц и сообщать, что вам там еще потребуется.
У Эшли появились новые вопросы к Родерику Персивалю, но тот поначалу уклонялся от разговоров о докторе Маккензи и миссис Уикершем. Как потом выяснилось, настрадался от обоих: с шахты его выгнали, а потом и права проживать в «Фонде» лишили. Маккензи, по его мнению, ненормальный: слишком долго прожил «на верхотуре», вот мозги и закоснели; хоть и специалист, но заносчив, как старый бабуин. А миссис Уикершем – фурия: распоряжается в гостинице так, словно это ее личный дом, – скандалистка и отчаянная сплетница, любит называть себя «газетой Анд». Помнит все были и небылицы семидесятых и восьмидесятых годов, жутко надоедливая, пересказывает одно и то же по нескольку раз. Персиваль знал ее еще в те времена, кода она была простой поварихой в партии искателей изумрудов. В любом случае в нужный момент здравый смысл подсказал ей где открыть гостиницу в единственном пригодном для этого месте на севере Чили, где не только горячие источники, но еще и рядом протекает река.
– В Антофагасте нет ни рек, ни ручьев, мистер Толланд. Дождей не бывает вообще. Даже кактусы не могут расти в той местности. Разумеется, снег и лед на вершинах тает и образует многоводные потоки, но они быстро пересыхают. Солнце и сухая земля делают свое дело. У нас и в Антофагасте не было бы воды, если бы Питер Уэссель не протянул туда водопровод. Датчанин большой мой друг. Он хотел разбить там парк по типу садов Тиволи, как у них в Копенгагене. Это не настолько безумно, как кажется на первый взгляд. На почве, удобренной селитрой, ваши розы вымахали бы до неба. Нужна только вода и тень. Все это миссис Уикершем получила в Манантьялесе. Кормит своих постояльцев овощами, которые могли бы завоевать призовые места на сельских ярмарках где-нибудь в Штатах. Снабжает еще больницу и сиротский приют. Могу поспорить, что она и там ведет себя как в гостинице: «Вон отсюда! Чтобы я вас больше здесь не видела! Забирайте свои костыли, и чтобы через двадцать минут духа вашего здесь не было!»
В Антофагасте Эшли вечерами часто гулял по городу, как делал это и раньше: в Новом Орлеане и в портах, где останавливался во время своего путешествия, но теперь словно пелена спала с его глаз и везде видел только нищету, голод, болезни и насилие. Двери лавок и дома стояли распахнутыми. Ранним вечером в воздухе носился смех, слышались слова, полные нежности. Отношения в семьях, казалось, лучились теплом, незнакомым в местах, расположенных дальше к северу, но к полуночи все менялось. И он больше не собирался закрывать глаза и зажимать уши, чтобы не видеть этих картин, не слышать этих звуков, этих ударов и проклятий. Он даже стремился выйти на них, словно хотел узнать что-то, как будто в них содержался ответ на постоянный вопрос: «почему?». Он никогда не был склонен заниматься самоанализом. У него даже не было соответствующего набора слов и оборотов, чтобы описать сам процесс подобных размышлений, за исключением давно отвергнутых, тех, что слышал в проповедях в методистской церкви в Коултауне. Он уже начал опасаться, что так ничего и не поймет и встретит конец жизни в «полном неведении».
Взять хотя бы повсеместно распространенное избиение мужьями своих жен.
Ему почему-то вспомнился один вечер в Салинасе и замечания, которые услышал тогда от доктора Андерсена. Они сидели за картами, укрывшись под тентом от москитов в доме на сваях и видом на берег океана. Был день какого-то популярного святого, и издалека, из рабочих кварталов доносился праздничный шум и гвалт. Один из игроков отпустил шутку по поводу традиционных ночных драк, на что доктор сухо и брезгливо заметил:
– Нас эти люди пальцем не тронут. Мы иностранцы, немыслимо богатые, почти небожители. Они дерутся друг с другом, но скорее от отчаяния, потому что понимают: они в одной ловушке. Свою злость они вымещают на близких. Эти драки – их ответ сложившимся обстоятельствам, судьбе и Богу. Да, мужья бьют жен, но даже самый никудышный не ударит в лицо или в живот и уж тем более не позволит дотронуться до своего сокровища другому мужчине.
– Но… мужчины пьяны, – нерешительно запротестовал тогда Эшли.
– Это слишком примитивное объяснение, сэр. Все они верные и любящие мужья и отцы. Они напиваются, чтобы набраться храбрости и бросить вызов Господу.
– Я этого не понимаю.
Игра пошла своим чередом, а немного погодя Джон спросил:
– А в Европе отцы семейств тоже бьют своих жен и детей?
