– В Дании, вы имеете в виду? У меня на родине? О, мистер Толланд, мы ведь цивилизованные люди! У нас есть более утонченные издевательства.
– Это как?
– Смитсон, ваша очередь сдавать. Страдание очень похоже на деньги, мистер Толланд: переходит из рук в руки. Мы передаем дальше то, что получаем. Сдавайте же наконец, мистер Смитсон.
А потом доктор Андерсен пробормотал что-то вроде «но иногда цепочка обрывается».
Здесь, в Антофагасте, душевные страдания Эшли усиливались из-за того, что ему стали постоянно попадаться люди, которые напоминали членов его семьи. На первый взгляд эти невысокого роста, согбенные и одетые в черное женщины совершенно не походили на Беату, однако случайно брошенное слово, мимолетный жест вызывали в памяти образ жены. Жизнь этих женщин, как и ее жизнь, была сосредоточена на непредсказуемых переменах в настроении их мужей, их кормильцев, которые делили с ними ложе, на мужчинах, погруженных в свои интересы, далекие от кухонных; они растили детей, они старели. Иногда он встречал Лили. Пронзительно взглянув на него, мимо проходил Роджер. Джон покупал фруктовый сироп у Софии. Другие Софии встречали его в ресторане. Он играл в шашки с Констанс. Но чаще всего ему на глаза попадалась Юстейсия Лансинг…
Поезд мог прибыть в Манантьялес как в четыре, так и в пять, а то и в шесть пополудни, преодолев восемьдесят миль за восемь-десять часов. Какое-то время он, мерно покачиваясь, весело катил по равнине, потом зигзагами карабкался вверх, в горы, иногда выезжал на длинные ажурные эстакады, надолго останавливался в оживавших с его прибытием шахтерских городках (несколько домишек, которые группировались вокруг водонапорной башни, дававшей перемежающуюся тень и немного пролившейся воды, благодаря чему вырастало перечное дерево). На каждой стоянке пассажиры выходили из вагонов. Инженер, пожарные и кондуктор поезда соглашались выпить бокал-другой с начальником станции. Постепенно, час за часом пейзаж вызывал все большее благоговение. Тихий океан внизу превратился в неохватное плоское блюдо. Горные вершины над ними придвигались все ближе и словно наклонялись к поезду. Проезжая Гуаякиль, Эшли уже видел Чимборасо, вознесшийся на двадцать одну тысячу футов над уровнем моря («Беата должна увидеть это!», «Дети должны увидеть это!»), но это были чилийские горы, его горы; впредь только его горы.
Деревянные скамьи в поезде были заняты задолго до отправления. Эшли нашел себе боковое местечко напротив большой семьи, одетой в черное. После короткого приветствия он не обменялся с соседями ни единым словом: читал или делал вид, что дремлет. Кое-кто из пассажиров подходил, чтобы поздороваться с семьей, и уже вскоре он знал, как их зовут: вдова Роса Давилос, Мария дель Кармен шестнадцати лет, а также Пабло, Клара, Инес и Карлос. Те, кто подходил, тоже были в черном и тоже в окружении дочерей. (В этих местах есть поговорка: «Дочь – несчастье в семье».) Все подходили с подарками, с чем-то съестным. Сначала разыгрались сцены изумления, протестов, отказов – настолько долгие, что не оставалось времени высказать благодарность за подарки, которые в конце концов принимались. Наконец поезд тронулся, все набожно перекрестились, а вдове в двадцатый раз предложили положиться на милость Божью – уже знакомый Эшли призыв крепить силу духа.
Члены семейства время от времени поглядывали на джентльмена, но вскоре пришли к выводу, что такому благородному господину их разговоры неинтересны, даже если он понимает наречие, на котором они говорят. Вдова погрузилась в скорбные думы, прижавшись щекой к оконной раме. Сидевший напротив Эшли старший сын угрюмо смотрел перед собой, не вникая в женские разговоры, которые велись поверх его головы. Младшие дети начали хныкать и просить есть (пакет с провизией четырнадцатилетняя Клара, которая, судя по всему, заменяла мать, держала на коленях). Час спустя мать наконец открыла глаза и буркнула:
– Да накорми ты их!
Клара разделила содержимое пакета на равные порции и передала Инес и Карлосу их доли. Остальные отказались, сказав, что не голодны. Такой жест самоотречения стал причиной для раздора. Пабло принялся уговаривать мать подкрепиться. Раздраженно, на грани истерики та отказалась и приказала ему самому поесть. У Марии дель Кармен не было аппетита.
– Господи, за что ты наградил меня такими детьми!
– Мама, ты уронила сумку, – тихо заметила Клара. – Вот держи.
– Моя сумка! Она такая тяжелая. Оставь у себя.
– Хорошо, мама.
К полудню дети опять проголодались. Клара стала рассказывать им длинные несвязные истории о детстве Иисуса (он проходил через комнаты, где спали маленькие дети, превращал маленьких мальчиков в храбрецов, а девочек – в красавиц, в немыслимых красавиц), потом таким же приглушенным голосом заговорила о том, какая прекрасная жизнь ждет их в Манантьялесе.
