Мама в этот день ходила к врачу, и пришлось долго сидеть в очереди. А врач отправила её в другой кабинет, и там сказали, что надо опять сдать анализы, хотя мама их сдавала на прошлой неделе.
Дома она говорила мне:
– Видишь, как обо мне заботятся врачи! Следят, чтобы я снова не заболела…
И видно было, что она только старается показать, что хвастается, а на самом деле ей жутко. И когда она поняла, что мне из-за этого жутко тоже, она сказала быстро:
– Знаешь, мне что-то так не по себе! Мы же к Игорю на спектакль опаздываем!
А надо было ещё за Коськой в детсад заскочить. И одеть его быстро-быстро. А потом всю дорогу до школы – бегом.
Но она ещё стала зачем-то с этой девушкой разговаривать.
– Мама, ну зачем ты так налетела на неё? – выговариваю я ей, когда мы подбегаем к пешеходному переходу. – Ну, она разве виновата, что так написано в этих её бумажках?
А мама выдыхает на ходу:
– И я не виновата, что они так написали! Я тоже не виновата! И я не хочу, чтоб мне давали такое! Я хочу, чтоб у нас всё хорошо было, ты поняла? Вот, вас хочу вырастить.
Она не может одновременно быстро идти и разговаривать. Вот уже запыхалась. Бросает отрывисто через плечо:
– Все слова силу имеют. Ты это знай. Промолчала – значит, и приняла в себя то, что было в словах.
А что в словах – это же каждый по-своему видит. Маме сразу про новую химиотерапию на ум пришло. Что ей опять химиотерапия понадобится. От которой волосы выпадают. А сколько прохожих и не подумают ни про какие болезни! И кто-то и впрямь побежит в салон-парикмахерскую. И будет дожидаться своей очереди в шапке, и объяснять всем подряд как по писаному: «Ах, я стесняюсь снимать её в помещении! Вся надежда на парикмахерскую „Бонита“!»
Мы протискиваемся к свободным местам, и я думаю, что Игорю совсем не нужны слова. Он даже не думает о том, что есть в тех словах, которые он сейчас декламирует. Там про то, как боятся его зайцы, лесные мыши, крысы, лисицы, ежи, выхухоли и даже медведи. А слышится мне только: «Ну где же вы были? Я ждал, ждал! Как хорошо, что вы наконец пришли!»
Он широко разводит руки, а после поднимает их – его учили так на репетиции, он должен показать, какой он большой. И меня поражает, насколько же человек на сцене беззащитным становится. Вот он, мой Игорёк, весь на виду, и с ним можно делать всё что угодно.
Почему-то некстати вспомнилось, что отец называл его шкандрапеткой. И сразу было понятно, что это что-то обидное, хотя я никогда и нигде больше не слышала этого слова. Для отца слова, наверное, тоже важны были. Он кричал мне: «Твоя мамка знаешь кто? Знаешь кто?» – как будто брал разгон, чтобы выговорить-таки какое-то страшное слово, но всё не мог его произнести.
И для мамы тоже важны слова. Она и сейчас в выходные иногда по утрам, только встав, кружится по нашей комнате и говорит: «Какое счастье, что Мальвина Сергеевна пустила нас пожить, какое счастье! Мне до сих пор не верится, что на меня никто не заорёт! У нас здесь только те, кто любит друг друга, только те, кто любит!»
И зима льёт свой белый свет в окно. Он проходит сквозь мамин широкий халат, сквозь рукава-крылья. И видно, что мама под халатом совсем тоненькая. И она знает, что на неё можно сколько угодно орать – ведь отец же орал.
Я и сама не заметила, как у меня потекли слёзы. Не так, чтобы выступили чуть-чуть, а сразу полились по щекам. Я захлюпала, стала тереть лицо. И сбоку от меня кто-то быстро сказал:
– Смотри, девочка волка боится!
Тут же в нашем конце зала заволновались, зашелестели:
– Такая большая!
– Это не волк, не волк!
– Я её знаю! – горячо шептал кто-то. – Она – сестра Игоря Самукова!
И сразу кто-то стал тыкать меня между лопаток авторучкой, а может быть, пальцем:
– Эй, ты Самукова? Это твой братик, на сцене!
И другой мой брат, Коська, завертелся рядом со мной. Мы вместе сидели – я, Коська, а потом мама. И Коська не понимал, что происходит, тянул меня за свитер, уточнял:
– Валь, это же наш Игорь выступает? Игорь, да?
И маму тоже тянул за рукав, хотел и у неё спросить. А мама не отрываясь на сцену смотрела, где Игорёк хвастался всем, какой он страшный. И его слова не имели для меня ровно никакого значения.
Тут мама повернулась к Коське и спросила хриплым голосом:
– А? Что? Тебе надо выйти?
У неё были мокрые глаза. И я подумала, что для неё сейчас, наверное, слова ничего тоже не значат.
Хотя обычно маме важны слова.
И Катьке они тоже важны. Катька, как и моя мама, думает, что к ней что-нибудь плохое может прийти вместе со словами. На том же самом месте, возле остановки напротив длинного дома, мы как-то шли вместе с Катькой, и она машинально глянула в бумажку, которую ей вложил в руку какой-то мальчик. А в бумажке было: «Ваше лицо – в ужасных сальных прыщах? Вы думаете, что никогда не сможете увидеться с друзьями, не встретите свою любовь?»
