– Вот этот завтра умрёт, если никто не заберёт его к себе до завтра. А этот проживёт ещё двое суток. Его только вчера привезли сюда. И вы можете подыскать место в доме, можете решиться взять питомца.
Собак усыпляют на третьи сутки. Надо освобождать место для тех, кого привезут потом. По телевизору крупным планом показали дату на клетке той собаки, которой оставалось жить до утра. Там цифирки вставляются в прорези на дощечке. И я подумала, что если всё время переставлять незаметно цифры, то ни одну собаку не убьют.
Игорь, он маленький ещё был, канючил:
– Мам, ну давай возьмём щеночка! Давай завтра утром пойдём и возьмём!
Бабушка тогда у нас гостила, и она одёргивала его:
– Какую собаку вам, куда вам собаку…
Но Игорь точно не слышал её и снова тянул:
– Мама, ну мам! Давай щеночка возьмём?
И Коська подтягивал за ним:
– Щеночка!
Мама ходила по комнате и собирала в рюкзак разные вещи: книжки, домашние тапки, чашку и ложку. Всё это требовалось ей в больнице, а назавтра она туда снова отправлялась. Её той зимой несколько раз то клали в больницу, то снова выпускали. От лекарства у неё сделались толстые щеки, будто у нашего школьного хомяка Шур-Шура, когда он что-то прячет в защёчные мешки. А на голове мама носила яркую красно-зелено-бело-жёлтую бандану из флага уж не помню какой страны. О которой я только от неё тогда и услышала. У нас на мини-рынке возле остановки продавали косынки в виде флагов каких-то стран. И мама тогда накупила себе их, разных.
Бабушка ещё ругалась из-за того, что принесла дорогой парик, а мама его не носит. А мама говорила ей:
– Да жарко в нём. И потом, мам, это же мёртвые волосы!
Бабушка ворчала:
– А платок этот что, живой на тебе? Он живой?
Мама говорила:
– Ну, да, это же есть такая страна! Может, когда-нибудь ещё разбогатеем и съездим туда!
И бабушка, как мне тогда казалось, вдруг слишком быстро и слишком горячо начинала соглашаться:
– А чего, Танька, в жизни не бывает! Выздоровеешь, да и поездишь ещё по разным странам!
Игорь влезал:
– И щеночка к себе возьмём!
– Возьмёте, возьмёте, – и тут соглашалась бабушка.
И я не верила своим ушам. Она что, не знает о том, что старушка Мальвина Сергеевна, которая сдала нам эту квартиру, сто раз повторила, чтобы не было здесь никаких животных? Мама что, не рассказала ей? Мне так она почти каждый день напоминает.
Но бабушка обещала Игорю:
– Хоть двух щеночков возьмёте.
– Только давай прямо завтра возьмём! – требовал Игорь. – Утром встанем пораньше и съездим за ним, да, мам? А уж потом ты пойдёшь в больницу!
– Какого щеночка? – Мама остановилась с зубной щёткой в руке, как будто только сейчас про щенков услышала.
– Чёрненького, – ответил Игорёк, – того, которому только до завтра жить осталось. А потом подумаем, куда ещё одного поселить, и заберём пятнаша, у которого в запасе ещё два дня…
И тут я не выдержала, дала братцу хороший подзатыльник. А то он говорил и говорил. И у меня снова сделалось во рту так, как бывает, когда не знаешь, что тебе делать. Во рту или в горле, непонятно. И дышится трудно, не как всегда.
Первый раз у меня так тоже было из-за собаки.
В третьем классе возле школы за мной увязался необыкновенно длинношёрстный и необыкновенно лохматый щенок. Просто комок шерсти. И я представляла, как дома его отмою, как стану расчёсывать… Не знаю уж, почему из всего класса он выбрал меня. Может, думал, что у меня есть для него что-нибудь вкусное, но у меня не было, и мы просто бегали с ним на физкультуре, и после уроков бегали в школьном дворе, а потом, когда уже очень захотелось есть, мы бежали вместе до самого моего дома. Я тогда жила в другой стороне от школы, мы ещё не переехали. И дверь мне открыл папа.
Ну, в общем, он топнул ногой и замахнулся на щенка, и мы со щенком вместе отпрыгнули и взвизгнули одинаково, потому что раньше он замахивался так на меня, если я не слушалась его. И иногда он бил, если сразу не отпрыгнешь. А иногда просто замахивался. Но нельзя было угадать, ударит или нет. Может, просто поглядит, как я отпрянула, и скажет: «То-то же».
Я сколько раз говорила себе, что не буду вздрагивать и вскрикивать, если он только замахнулся. Но я ничего с собой сделать не могу, всё происходит само собой.
Мама выскочила в коридор за папой. Но он её не пускал к нам на лестницу. Наверно, была суббота, раз они оба дома были. А я в тот день училась – в школе тогда ещё не ввели пятидневку.
Мама в коридоре стала что-то папе говорить, а он гремел – до нас с Шерстистым долетали только звуки, то нежные и тихие, то низкие, раскатистые. Впрочем, сами слова были и не важны. Я только и разобрала, что «никаких животных» и что «или эта собака, или я». А после мы с Шерстистым опять сидели на школьном дворе и я думала, что мама, наверно, не согласится, чтобы вместо папы у нас был щенок, а ведь как хорошо было бы знать, что тебя дома никто не то что не ударит – даже не замахнётся, и тебе всегда будет весело, и маме с Шерстистым было бы весело тоже.
