Катькино лицо – гладкое, чистое. А если появляется маленькое красное пятнышко, то это уже всё, кошмар и ужас, пора бежать к косметологу! Но только у Катьки с её мамой своя косметолог, какая-то Люся. Катина мама говорит, что за хорошего мастера надо держаться. Они за эту свою Люсю и держатся, и вдруг кто-то со стороны тоже Катьке в косметологи навязывается. Да ещё и пишет: «Вас замучили прыщи!»
Катька смяла бумажку, скатала в ладонях да как запустит в спину этому мальчишке, который их раздавал. Не знаю, почувствовал он что-нибудь или нет. Если не удар смятой бумажкой о куртку, то хотя бы Катькину злость должен был почувствовать.
«В следующий раз, – говорит Катька, – я это ему за воротник засуну, пусть только всучит мне».
Вот так идёшь работать и не подозреваешь, что кто-то на тебя, уж точно, разозлится. И всё же я тоже пошла в салон-парикмахерскую «Бонита» проситься раздавать бумажки, сразу, как только получила паспорт. И меня приняли! Даже про паспорт не спросили. Можно было и раньше, без паспорта, начинать работать.
Оказалось, я даже могу сама взять пачку листовок в большой коробке. И я не выбрала ни розовых, в которых «у вас выпадают волосы», ни белых, в которых про прыщи. Там оказались ещё зелёные, и в них было только: «Салон-парикмахерская „Бонита“ снижает цены на все виды стрижек и укладок».
До чего я обрадовалась, когда это прочитала, – ведь за такие листовки на меня никто бы не обиделся! И до чего хорошо мне было оттого, что я наконец работаю. Ну просто прыгать хотелось, как Игорю тогда на сцене.
Совсем простая работа – знай раздавай всю пачку по одной бумажке возле остановки. Всем прямо в ладони, чтобы им не приходилось к тебе руки протягивать. Это не им, это тебе нужно, чтобы у тебя брали рекламу. Чем больше раздашь, тем больше заработаешь. Кончились бумажки – давай за следующей пачкой в парикмахерскую «Бонита» беги.
А там, оказывается, хозяйка берёт тебя за плечи, заглядывает в самые глаза:
– Точно раздала? Не выкинула в урну? Гляди, проверю!
А я ведь и не подумала, что их можно в урну понемногу бросать, чтобы они скорей закончились. Как просто, получается! На улице холодно – и рано или поздно ты это начинаешь чувствовать. И рано или поздно устаёшь топтаться на пятачке. К тому же и бумажки не все прохожие у тебя берут, кто-то и отдёргивает руку, точно они горячие.
И тут мне так страшно стало. Ведь это было бы нечестно. Это получился бы обман. Люди специально напечатали так много бумажек, чтобы весь город знал, что в парикмахерской «Бонита» скидки.
Но ведь как просто было бы, если б не думать, что это обман! Бросила в урну – и вот уже их нет.
У меня прямо ушам горячо стало. И чтобы вправду не бросить сколько-нибудь рекламок в урну, я отошла от неё к самой дороге. Стою, притопываю, чтоб скорей согреться, и всем улыбаюсь, кто из троллейбусов выходит.
– А вот здесь у нас, – говорю, – вот в этом длинном доме, – парикмахерская «Бонита». Добро пожаловать!
И мне в ответ тоже улыбаются и бумажки охотно берут. Сами руки протягивают. Бумажки быстро закончились. Гораздо быстрей, чем первая пачка. Я бегом в парикмахерскую за деньгами, как договаривались.
А хозяйка надевает шубу и говорит:
– Что-то быстро ты всё раздала. Пойдём-ка урны проверим.
На остановке, за павильоном, есть одна урна, и там, глядим, полным-полно этих зелёных бумажек, которые я раздавала. И чуть поодаль, у магазина, другая урна, там тоже всё зелено.
Хозяйка повернулась ко мне. Тут я задрожала, как будто и впрямь сама покидала эти бумажки в урну.
– Это не я! – говорю.
А хозяйка, едва открывая ярко-алый рот, бросает мне:
– Давай-ка беги отсюда, пока я не наподдала тебе!
Я растерялась: как – беги?
– А деньги? – спрашиваю.
И тут она шагнула ко мне. Я отпрыгнула, а она снова наступает.
Какой-то дедушка её за локоть берёт:
– Ну-ну, мамаша, нашли место воспитывать.
Я стою, реву.
Он ко мне поворачивается, говорит назидательно:
– Маму слушаться надо.
И тут меня такая злость охватила.
– Она не мама, не мама мне! – говорю.
Дедушка тогда спрашивает:
– А кто?
Гляжу, хозяйка смешалась, и он это тоже видит.
И другие люди на остановке тоже к нам повернулись. У хозяйки стало растерянное лицо, она достала из кармана ворох мелких купюр и сунула их мне в руку. Шипит:
– Чтоб я не видела тебя больше в нашей парикмахерской!
А дедушка переспрашивает у нас обеих:
– Как это – в парикмахерской?
И у одной меня:
– Тебя что, обкорнали?
Я тут представила, что меня и впрямь обкорнали, как в прошлый раз Катьку, и заревела с новой силой, хотя у меня волосы целые и в парикмахерской я была единственный раз – когда в первый класс поступала.
– Я не прикасалась к ней, – доказывает хозяйка.
И кивает всем, кто смотрит на нас, и тянет меня за рукав куртки:
– Вы поглядите все, что на ней надето, у неё денег нет на нашу «Бониту», к нам такие не ходят!
Какие-то тётки заговорили что-то все разом – я не разобрала слов, да они и никакого значения не имели. Моему лицу вдруг очень горячо стало, и я кинулась со всех ног бежать с остановки. Даже дедушке забыла спасибо сказать.
