Энтони вовсе не лежал в постели: он сидел в кресле-каталке у окна; рядом с окном закрытая стеклянная дверь вела на небольшой балкон. Исхудавший человек в синем шелковом халате, укрытый от пояса зеленым шотландским пледом. Потрясло Дэна его лицо, оно неузнаваемо изменилось. Энтони всегда выглядел несколько старше своих лет – они ведь были ровесники, – но теперь ему можно было дать все шестьдесят. Волосы его были по-прежнему густы, но, раньше времени поседев, стали совсем белыми. Впалые щеки пожелтели. Энтони выглядел утомленным и отдаленно напоминал другого, гораздо более знаменитого Энтони – Идена142; только глаза и улыбка подтверждали, что перед Дэном тот самый человек, которого когда-то он знал так близко. Не произнося ни слова, Дэн прошел через комнату к умирающему и пожал протянутую ему руку Энтони задержал ладонь Дэна в своей. Несколько секунд молчания, взаимно переживаемое чувство, мгновенное осознание близости – все, чего так недоставало в общении с женщиной, оставшейся снаружи.
– Чувствую себя несносным капризулей.
– Ерунда.
– Такой путь пришлось проделать!
– Мне все равно нужно было возвращаться. Никаких проблем.
Энтони пытливо вглядывался в глаза Дэна.
– Фантастика – видеть тебя снова, Дэн. Отвратительное слово, но на этот раз оно точно соответствует действительности.
– Я мог бы найти слова и похуже. Или более грустные.
Больной с усмешкой пожал плечами:
– Начинаю извиняться перед всеми подряд. – Он вдруг заговорил неестественно театральным тоном: – «Послушайте, мне ужасно жаль, что приходится говорить об этом, но, как я понимаю, мне конец». Абсурд. – Энтони улыбнулся. – Мы становимся невероятно тщеславны, Дэн. Принимаем сочувствие как нечто само собою разумеющееся. – Он сделал жест рукой. – А сейчас выпей-ка хересу. И извини, что не могу выпить с тобой.
Дэну вовсе не хотелось выпить, да и хереса он не пил уже много лет, но он чувствовал себя неловко, стоя перед Энтони. На столике у двери он увидел поднос с бутылкой «Амонтильядо» и бокалами. Комната была небольшая, но здесь были цветы, книги; над кроватью висела дешевая репродукция картины Мантеньи «Святой Себастьян»143. Вряд ли это сотрудники больницы повесили здесь картину. В таком намерении было бы гораздо больше сардонического, чем вдохновляющего. Он открыл бутылку и наполнил бокал.
– Джейн позаботилась о тебе?
– Я собираюсь пригласить ее в ресторан – пообедать. Если ты не против.
– Она будет в восторге.
Дэн повернулся к Энтони и сделал еще одну попытку:
– Энтони, я получил строжайшие инструкции не…
– Так изволь их выполнять. – Оба улыбнулись этой прежней язвительности, – Я теперь не испытываю особых болей. Остаюсь в больнице, чтобы избавить Джейн от лишних утомительных забот. Я бываю подчас весьма неделикатен. На клеточном уровне.
– Ну хорошо. Я только…
– То, что ты здесь, говорит гораздо лучше слов. Даже при твоем великолепном умении ими пользоваться. – Энтони говорил по-прежнему быстро, лишь паузы между фразами длились чуть дольше обычного, вот и вся разница.
Дэн поднял бокал:
– Ну что ж – за наше чудесное прошлое.
– Аминь. Теперь иди сюда и сядь рядом.
В палате был еще один стул – металлический, с пластиковым сиденьем; усевшись, Дэн оказался чуть выше Энтони. Энтони наблюдал за ним пристально, почти жадно, губы его улыбались, руки он засунул в карманы халата. Это обескураживало: в тот первый момент проявилось гораздо больше искреннего чувства, взаимопонимания, чем за целый час пребывания с Джейн. Во всяком случае, хотя бы одно из опасений Дэна оказалось напрасным. Но он понял значение улыбки Энтони из того, что за нею последовало. Улыбка застыла на лице, все больше и больше превращаясь в маску; то же происходило и с улыбкой Дэна, хотя, видимо, по другим причинам. Глаза Энтони сохранили прямоту, всегдашнее странно упорное стремление глядеть в глаза собеседнику. Взгляд был скептическим, но глаза лихорадочно горели, будто в мозгу глядящего пылало последнее темное пламя.
– Ну и как там реальный мир?
– Как всегда, ирреален.
– Никаких сожалений?
– Сожалениям несть числа.
– Не из-за карьеры, разумеется. Ты ведь достиг исключительных успехов.
– В мире кино это и есть prima facie, свидетельство вечного проклятия.
Улыбка Энтони на мгновение опять стала искренней.
– Ну-ну. Нам твои фильмы понравились. Те, что удалось посмотреть.
– Есть один-два, за которые не приходится краснеть. Но денег я заработал гораздо больше, чем самоуважения.
– А теперь ты обзавелся еще и собственным пристанищем? В родных местах? К тому же совершенно очаровательным? Каро нам говорила.
– Всего лишь небольшая ферма. Я там почти не бываю.
– Орхидейные места?
Он прямо-таки выпалил эту фразу, словно вдруг вспомнил давно забытую шутку.
– На одном лугу встречаются ремнелепестники. Довольно много. Есть вполне симпатичная колония spiralis144. Правда, ее трудно от овец уберечь. Ранние венерины башмачки. Пурпурные. Вот, пожалуй, и все.
– А ты знаешь, aestivalis145 снова появились недалеко от Нью-Фореста!
– Понятия не имею.
