– Чудеса, да и только. – Он словно поддразнивал Дэна, подкалывал, как бы приглашая пофехтовать. – Помнишь, как мы когда-то гонялись за журавлем в небе?
Они тогда отправились в Нью-Гэмпшир в поисках неуловимой летней орхидеи с нежным названием «девичий локон», одной из самых редких в Британии. Долгий конец недели, дни, напоенные лазурью, бесконечные попытки продраться сквозь болотные заросли и густые травы лугов – и ни следа орхидей.
– Еще бы.
– Но ты, видимо, утратил ко всему этому интерес?
– Да нет. Ботанизирую понемножку. Когда там бываю.
– В Уотлингтоне мне тебя недоставало. Никто не мог так…
Он улыбнулся, как бы допуская, что сказал глупость. Дэн понял – Энтони хочет снять напряженность, облегчить общение; но в то же время он не сводил с Дэна глаз, пытаясь уяснить, каким же он стал теперь, как перейти к тому, о чем он действительно собирался с ним говорить.
Дэн рассматривал свой бокал с хересом.
– Мне недоставало тебя гораздо чаще, Энтони. Наконец-то и Энтони опустил глаза.
– Понимаю. Наступило молчание.
– Я только что сказал Джейн – я давно понял, что мне следует во всем, что произошло, винить лишь себя самого.
Энтони все молчал. Потом улыбнулся:
– Слава Богу, что я не пошел в юристы. – Дэн устремил на него вопрошающий взгляд. – Говорят, у судей девять десятых таланта составляет умение правильно вынести приговор. Сомневаюсь, что хоть в малой мере обладаю этим умением.
– И напрасно. Тот приговор я вполне заслужил.
Энтони пристально изучал Дэна, буквально впиваясь в него взглядом.
– Еще одно неверное умозаключение. На основе кажимостей. Дэн покачал головой:
– Уж это-то я имел время обдумать.
Энтони вгляделся в его лицо, потом опустил глаза; пальцы его теребили зеленую ткань пледа.
– Дэн, у меня, к сожалению, мало времени… Скоро придут делать укол на ночь.
– Завтра я опять приду. Буду приходить, когда захочешь… Обреченный кивнул, но видно было – его обуревает нетерпение.
– Я заставил тебя проделать это невероятное путешествие не ради пустой болтовни.
– Дорогой мой, если ты и заставил меня что-то сделать, так это лишь пожалеть, что такое могло произойти между нами.
Но Энтони все колебался. Дэна мучило сознание, что и сам он оказался не таким, каким его представляли, может быть, просто что-то в нем постарело, а то и вовсе атрофировалось, что-то такое, что до сих пор мальчишкой жило, не притупляясь, в этом умирающем профессоре, пальцы которого снова принялись за плед, прилаживая линию узора к очертаниям укрытых пледом ног. Руки его были болезненно-белы.
– Прежде всего хочу тебя заверить, Дэн, что облегчение собственной моей совести играет сугубо второстепенную роль в том, что я собираюсь сказать тебе, и вовсе не ради этого я просил тебя приехать. Когда мне впервые все сказали, я очень испугался. Горько? Не то слово. То, что потратил большую часть жизни на лингвистические изыскания и теорию этики, не помогает ни черта, когда дело доходит до этого. – Он взглянул на Дэна с невеселой улыбкой. – И вера, и теология здесь тоже бессильны. Поначалу тебя одолевает сокрушительное чувство несправедливости. Только это. Несправедливость!.. Бога ли, природы – не имеет значения. Теряешь способность думать о прошлом – только о будущем, которого тебе уже никогда не увидеть. Но такое состояние ума приносит столько страданий и настолько бессмысленно, что человек вынужден… или, во всяком случае, я был вынужден искать какой-то рациональный выход. Рациональным выходом в моем случае была попытка честно оценить собственную жизнь – работу, женитьбу и жизнь с Джейн, все… Я попытался подбить точный баланс. Это означало пересмотр многого такого, о чем я очень старался – и вполне успешно, надо сказать – большую часть времени просто не думать. А пересмотрев все это, решить – нельзя ли все-таки что-то по этому поводу сделать. Ты меня слушаешь?
– Конечно. Но тебе не стоит…
Не надо, прошу тебя. Дай мне закончить. – Он скрестил на груди руки. – Еще одно представление, от которого надо отрешиться, – это мысль о воздаянии. Я согрешил, и вот я умираю. Здесь, в больнице, они всё об этом знают. Очень убедительно объясняют, что карцинома – или, во всяком случае, тот ее вид, что у меня, – просто злосчастная случайность. Правда, они не столь убедительны, если речь идет о необходимости воздаяния в принципе. Остается лишь утешаться пословицами да поговорками вроде «нет худа без добра»… «Добро» в данном случае, как ты понимаешь, целиком и полностью зависит от того, кому худо. Юмор здесь, между прочим, тоже присутствует: я замечаю, что мое стремление творить добро растет в прямой пропорции к возрастающей неспособности делать что бы то ни было, кроме как думать о том, чтобы творить добро. – Оба осторожно улыбнулись, все еще не вполне доверяясь друг другу. – Я вовсе не упиваюсь самообличениями перед… пред вечным престолом. Смею сказать, у меня набралось достаточно лицензионных свидетельств, чтобы убедить святого Петра. Но мысль о существовании таможенного и акцизного контроля на Небесах всегда казалась нам не такой уж правдоподобной, верно?
