– Разум – вот что было определяющим в нашем браке. Интеллектуальные игры. Не плоть. Не чувства. Не душа. – Он спрятал руки в карманах халата. – Именно это и помогло нам сохранить нашу тайну. Это вынудило тебя жениться на Нэлл. Отсюда же – отчасти – и то, что ты написал свою пьесу. Не на одном тебе вина. И за столь долгое молчание меж всеми нами тоже. – Он помолчал. – Прощая тебе на словах, я сделал все возможное, чтобы и речи о прощении не заходило. Тогда, давным-давно.
– Не понимаю, как бы ты мог чувствовать ко мне что-либо, кроме ненависти.
– Сильнее всего во мне бушевало чувство зависти. Так мне теперь представляется.
– Зависти?
– Поскольку ты воплощал в себе совершенно иные жизненные принципы.
– По отношению к предательству?
– Ну, скажем, к человеческим слабостям.
– Это что – добродетель?
– Некий корректив. Фальшивой духовности.
– Не понял.
– Весь мой вклад в нашу семейную жизнь свелся к интеллектуальному высокомерию. Вклад Джейн – бесконечное терпение, позволившее это высокомерие вынести.
– Это как-то не вяжется с ее отречением от веры.
– С самого начала она предоставила мне полную свободу выбора. Я мог навсегда расстаться с ней. Существует множество способов проявлять высокомерие, помимо требования, чтобы жена разделяла твои религиозные взгляды. Я стремился подавить все интуитивные проявления ее натуры. Убеждал ее, что разум способен оправдать даже самые смехотворные решения.
– А теперь ты делаешь из нее бессловесную дурочку. Энтони снова невесело улыбнулся, будто загнал Дэна в угол:
– Бессловесную жертву.
– Но… Ведь ваш брак не оказался неудачным!
– Как знать? После всех этих лет?
– Потому что я в жизни не поверю, что Джейн могла бы жить в постоянной лжи. Не тот она человек. То, что она отказалась от католичества, – лишнее тому доказательство.
– Я, пожалуй, сказал бы, что этим она не весьма удачно заменила отказ от мужа.
Дэн вдруг, неожиданно для себя самого, снова оказался в «Рэндолфе», вслушиваясь в не прочитанные тогда значения интонаций Джейн, окрашенные то легким цинизмом, то равнодушием: ему-то казалось, это влияние Оксфорда, игра в «англичанство», в той же, а то и в большей мере, чем что-то личное. А Энтони продолжал:
– Тот факт, что мои слова отчасти результат моих собственных построений, то есть я не знаю, согласилась ли бы Джейн подписаться подо всем, что я тут наговорил, скорее подтверждает, чем опровергает суть сказанного.
– Но есть ведь совсем простое средство, чтобы справиться с этим?
– Разумеется. Если бы не было слишком хорошо известно, что правда вредна умирающим. – Помолчав, он добавил: – К сожалению, как мне пришлось выяснить, некоторые болезни не поддаются лечению простыми средствами.
Он говорил без горечи, но слова прозвучали укором.
– Ты несправедлив к ней. – Энтони не ответил. – Человек ведь знает – волей-неволей. Работает инстинкт. Интуиция.
– Наверное, я слишком часто имел дело с этим глаголом – «знать», – чтобы так уж доверять ему. Я всего лишь хочу сказать, что если моя слепая одержимость интеллектуальными проблемами так глубоко – насколько глубоко, этого даже сама Джейн может полностью не сознавать – урезала, исказила, да как хочешь это назови, ее истинную природу, тогда… – Тут он, в совершенно несвойственной ему манере, прервал себя на полуфразе. Дэн явно представлял собою проблему, которой Энтони не предвидел. Он заговорил снова, но уже не так резко: – Не хочу умереть, ничего по этому поводу не сделав.
– Но то, что ты называешь «искажением», – цена всякого сколько-нибудь длительного союза. А люди вроде Джейн ни за что не улягутся – лапки кверху, – чтобы вот так запросто позволить «исказить» себя до неузнаваемости.
Это явно позабавило Энтони.
– Надо бы тебе как-нибудь отобедать за одним из наших «высоких столов»148.
– Ну, это уже профессиональные деформации. Вовсе не одно и то же.
– Менее опасные, чем деформации семейные? А что, по-твоему, больший грех – изменить человеку или изменить человека?
Дэн развел руками: : – Ну, мой милый, таковы правила игры. Я в свое время отказался играть по правилам, не позволил Нэлл изменить меня… Поэтому мы и разошлись. Ты это не хуже меня знаешь.
– Ну хорошо. А если бы ты попытался сохранить семью, позволив Нэлл руководить твоими поступками, ты чувствовал бы себя счастливее?
– Господи, да как же я могу на это ответить?
– Сказав, что не перестаешь жалеть о том, что ваш брак распался.
Дэн опустил глаза, пристально разглядывая свой бокал.
– Если я и не жалел об этом, то лишь потому, что генетически не могу быть верен одной-единственной женщине.
– Ну а я, пользуясь твоей терминологией, генетически не могу не быть верен одной-единственной женщине. Так ли уж велика разница между нами? Ты по крайней мере честно отдавал себя каждой из них.
Дэну припомнилась давняя шутка об Оксфорде: говорили, что самым типичным из оксфордских профессоров был Льюис Кэрролл149. Полностью скрыть ощущение, что их разговор близок к абсурду, ему не удалось.
