– И не беспокойся о прошлом. Главные недостатки проекта обнаружились в неодушевленных предметах. В окружающей жизни. Не в нас.
– Если ты согласен, что средство их исправить заключено в нас самих. Теперешних. Не тех, какими мы были.
– Договорились.
Больной протянул руку, и Дэн сжал его пальцы. Тут – жестом, наконец выдавшим глубоко запрятанное чувство, – Энтони накрыл их соединенные руки своей второй ладонью. Но глаза его, вглядывавшиеся снизу вверх в глаза Дэна, были сухи.
– Столько всего еще не сказано.
– Слова. Нет необходимости.
– Ну что ж. Удачного вам обеда.
– А тебе – хорошего сна.
– Эта проблема легко решается современной фармакологией. Энтони выпустил руку Дэна. От двери Дэн спросил:
– Позвонить, чтобы кто-нибудь пришел?
– Нет, нет. Сами явятся.
Энтони поднял руку; и еще эта его улыбка… Словно легкий намек на благословение… или – намек на легко даваемое благословение: что-то столь же неоднозначное, как репродукция висевшей над кроватью картины, соединившей в себе гениальный артистизм и болезненную религиозность.
Он уже решил для себя, каким я стал, и не хотел, чтобы я понял это. Так что я потратил последнее мгновение, просто рассматривая Энтони. Не пытаясь больше его разыскать.
– Все в порядке?
– Нормально.
– Я только пойду пожелаю ему спокойной ночи, ладно?
Я остался ждать Джейн там, где нашел ее поглощенной чтением книги; ожидание было тем более тягостным, что мною владели смешанные чувства: самым четким из них было смущение оттого, что мне предстояло провести вечер с женщиной, вовсе не желавшей, чтобы я вновь вторгся в ее жизнь, и оттого, что я только что более или менее твердо обещал ей солгать.
Открытие об отношении ко мне Энтони в нашей предыстории, по здравом размышлении, представлялось не столь неожиданным, не столь из ряда вон выходящим, как назначение меня на роль спасителя женщины, явно не желавшей, чтобы ее спасали. Возникало ощущение, что меня как-то исподволь одурачили, что я позволил трагической ситуации, в которой оказался Энтони – хоть он и старался в нашем разговоре всячески отрицать наличие этого элемента, – лишить меня слова. Я должен был спорить, приводить больше доводов… Он воспользовался преимуществом, которое давала ему неожиданность, и никакие мои репетиции не могли предусмотреть столь радикальной смены основных посылок… я не рассчитывал на что-либо иное, кроме формального возобновления отношений с Джейн в будущем.
Видимо, болезнь и обезболивающие выбили Энтони из колеи, повлияли на психику: может, все это было задумано в отместку жене; вполне возможно, он той же линии придерживался и с другими… Но ведь если бы это было так, Джейн меня предупредила бы заранее, а ее поведение вряд ли опровергало поставленный им диагноз. Я думаю, главным потрясением во всем этом было обнаружить, что, по всей вероятности, событие, которое, как я считал, искорежило мою жизнь значительно сильнее, чем ее, но к которому я давно привык относиться как к тем самым волосам, по которым не плачут, в конечном счете – если верить Энтони – затронуло Джейн гораздо более глубоко. Но все это была такая глубокая ретроспектива, такое давнее прошлое, будто пришел в театр и обнаружил, что там все еще идет пьеса, которую видел полжизни назад. Разумеется, в каком-то смысле они оба – и Дэн, и Джейн – все еще продолжали существовать в этом театре, прошлое для них, таким образом, продолжало реально существовать в настоящем; но уже не в первый – и не в последний – раз за этот вечер я чувствовал, что очутился среди детей или, во всяком случае, среди людей, чьи представления о человеческих ценностях как-то странно окаменели. И все же я понимал, что субъективно гораздо более тронут разговором с Энтони, что эта субъективная сторона моего «я» извлечена из-под всех ожесточивших душу лет, извлечен на свет некий зеленый росток не только с хорошими, но и с плохими его сторонами, подразумеваемыми этой метафорой, со всем тем, что мы утратили и что обрели.
Джейн отсутствовала недолго, и вот мы уже в лифте, спускаемся вниз, стоя бок о бок и глядя на двери перед собой. Тягучий миг неловкого молчания.
– Как ты его нашел?
– Поразительное мужество. Просто волосы дыбом встают.
– Ну, если ты считаешь, что не зря потратил время…
– Разумеется, нет.
Слова ее прозвучали… не подберу другого слова – почти непристойно. Тон весьма выразительно зачеркивал символическое отрицание. Я не одобряю всего этого, изволь почувствовать силу моего неодобрения. Она отыскала в сумочке ключи от машины.
– Он просил меня передать тебе его книги об орхидеях.
– Очень мило с его стороны.
– Да они, наверное, безнадежно устарели.
– Сомневаюсь. И все равно был бы рад получить их.
– Постараюсь их отыскать.
