– Не думаю, что в этом дело. Да и «винит» – вовсе не то слово. – Голос его теперь звучал не так резко. – Ее реакция на прошлое совершенно иная, чем у меня, Подозреваю, что ты для нее – некий символ, воплотивший в себе все, чего недоставало в нашей семейной жизни. Разбитый киль, на котором – как она теперь считает – и был построен наш брак. – После минутной паузы он продолжал: – Тебе придется извинить меня, Дэн. Я не очень четко излагаю проблему. Я понял, что очень хочу увидеться с тобой, примерно месяц назад. И отчасти именно реакция Джейн на заданный мною вопрос помогла мне осознать, как много мы с ней прятали друг от друга все эти годы. Мы никогда в открытую этого не обсуждали. Ее нежелание внешне объяснялось боязнью причинить тебе беспокойство. Тщеславие – полагать, что ты вообще помнишь, кто мы такие. Впрочем, – добавил он, – тут она, может быть, отчасти права.
Теперь Дэн стоял, прислонившись к стене у стеклянной двери; Энтони избегал смотреть на него: пристально разглядывал серый больничный пол, будто именно к нему и обращался.
– Но в основном – совершенно не права.
Энтони улыбнулся, поднял на Дэна глаза:
– Но по крайней мере она отчасти права, полагая, что мною движут эгоистические, по сути, мотивы. Я ведь на самом деле прошу тебя сделать то, что не удалось сделать мне самому, Дэн. И я знаю. Невозможно объяснить. После всех этих лет… фактически, увы, не зная тебя больше. Просто – догадываюсь. Просто молюсь об удаче. Теперь, когда тебе вернули недостававшую в колоде карту.
Несколько мгновений – мгновений, снова и снова образующих странные геометрические построения, уничтожающие время и самое понятие хронологической последовательности, – двое мужчин вглядывались друг другу в глаза, пытаясь отыскать там не только кроющуюся в их глубине тайну, но и ее разгадку. Код былого общения рушился, предлагался иной; и Дэн, хоть и не мог полностью осознать значительность происходящего, все же понимал, что – даже если католицизм Энтони и не был теперь столь же неколебим, как прежде, – он сохранил гораздо более глубокую веру – веру в универсальный абсолют. То, что он, казалось, совершенно забыл о времени, о разрыве, обо всем остальном за пределами их разговора, было лишь функцией этой его веры то, о чем я прошу, – вне времени… это абсурдно, но необходимо, этого требует все мое существо, моя мораль, мои убеждения. Можешь мне удивляться, смеяться надо мной, презирать за то, что я до сих пор привержен той вере и той пауке, над которыми все больше и больше смеется мир; но на самом деле в данный момент суть моя не в этом, и не поэтому мы с тобой оказались здесь Возможно, сказывалась близость смерти, но Дэну подумалось, что он, видимо, всю жизнь заблуждался, полагая, что этот человек был философом всего лишь по интеллектуальной склонности, по складу ума. В глубине его души – и это трогало до слез – крылось что-то простое до примитивности, чистая наивность детства и в то же время истинной взрослости того, другого, философа, который когда-то предпочел цикуту лжи150.
– Энтони, ну разумеется… Если мои попытки могут помочь…
– Но я прошу о невозможном?
– Я этого не говорил. – Дэн снова разглядывал свой бокал. – Просто… ну… это ведь от Джейн зависит, разве нет? У нее теперь, вероятно, есть гораздо более близкие друзья.
– Но ей нужен кто-то, кто и знает ее, и не знает. Кто помнит, какой она когда-то была. Она стала очень замкнутой, Дэн. Думаю, не только со мной. – Некоторое время он молча обдумывал следующую фразу. Потом заговорил снова: – Может быть, самая глубокая трещина в нашем браке образовалась из-за спора о том, сохраняем ли мы хоть какой-то контроль над собственной жизнью или нет. Брак наш стал непререкаемым доказательством того, что моя точка зрения ничего не стоит: вот одна из причин, по которой я не могу говорить с ней обо всем этом. Я проповедую в пустом храме, а это доказывает, что мои проповеди никчемны. Теперь наши отношения свелись к нежно-вежливым. Как принято: умирающий муж, заботливая жена.
Дэн прошел к кровати, присел на край; пристально разглядывал полоску стены под окном.
– Я ничего не знал об этом, Энтони.
– Откуда тебе было знать? Мы очень старались это скрывать. Даже от собственных детей. А уж от внешнего мира и подавно.
– А ты в последнее время не пытался…
– Я заставил ее много лет лгать о ее религиозных убеждениях. С этого и начался процесс замыкания в себе. Не хочу совершить того же по гораздо более важному поводу. Она к тому же очень горда. Я не готов оскорбить в ней и это чувство.
– Что ж, приговор выносится без суда и следствия?
– Наоборот – суд и следствие без приговора.
– А она знает, что ты собирался сказать мне об этом?
– Должно быть… да, в каком-то смысле, должно быть, знает. Но я бы хотел, чтобы ты теперь сохранил это в тайне, Дэн. По правде говоря, я даже на этом настаиваю.
