Я был уверен – Джейн не может так о нем думать, если только она и вправду неузнаваемо не изменилась и слова о нем сказаны с той же долей искренности, что и это «восхитительно» о дыне. Она просто использовала известный оксфордский прием, чтобы меня осадить: непременно возражать тем, кто открыто проявляет свои чувства, – это заставит их еще больше выйти из себя и выставит на посмешище. Но она, видимо, поняла, что со мной этот номер не пройдет, потому что просто сказала:
– Если им действительно нужна помощь, они сами к нам приходят.
– Если бы только я мог понять, что она в нем нашла.
– Она вовсе не дурочка, Дэн. Несмотря на все старания Нэлл сделать из нее идиотку.
Между блюдами я закурил сигарету – дурная привычка, от которой Дженни, пока мы были вместе, успела меня отучить.
– Теперь я начинаю по крайней мере понимать, почему она так любит тебя.
– Это взаимно.
Возможно, в ней говорил холодный здравый смысл; и все же казалось – она подразумевает, что не стоит приписывать Барни мои собственные черты и обвинять в моих собственных грехах и преступлениях. Я перевел разговор на ее детей. Розамунд закончила Кембридж и теперь работает ассистентом-исследователем на Би-би-си, приезжает в Оксфорд на выходные. Ее младшая сестра Энн сейчас в Италии на практике, она ведь изучает итальянский; Энтони настоял, чтобы она не прерывала занятий. А сын и наследник Пол, которого я так никогда и не видел, учится в Дартингтоне160, ему уже пятнадцать. От Каро я знал, что с мальчиком не все так просто: «никогда и слова не промолвит» – так она его охарактеризовала, и это застряло у меня в памяти. Ясного представления о нем я от его матери не получил: да, у него проблемы – академические и эмоциональные, но Джейн вроде бы полагала, что у мальчика переходный период… а может быть, просто воспользовалась случаем, чтобы еще раз показать мне, что я чужак, а не друг семьи. Затем мы поговорили о Комптоне, об Оксфорде, о том, как тут все переменилось. Мне даже удалось вытянуть из нее кое-что о ее собственной жизни – об участии во всяческих комитетах и комиссиях ради правых дел, но ни слова об Энтони – разве что походя, – ни слова об их семейной жизни. Подчеркнутое нежелание полюбопытствовать, о чем же мы с Энтони говорили, замораживало.
Чувство, что меня терпят ради Энтони, из чистой любезности, овладевало мной все больше и больше. Чем дольше мы беседовали, тем яснее становилось, что между нами нет ничего общего, даже наш давний «грех» и невозможность его простить уже не были общими. «Завещание» обретало смехотворный характер, оказывалось основанным если и не на неверной концепции вообще, то на грубейшей ошибке в оценке отношения Джейн ко мне. Вся эта сцена достойна была того, чтобы сохранить ее в памяти и рассказать о ней Дженни, когда мы снова встретимся. Допустить, чтобы она ушла из моей жизни, представлялось все более невозможным. И эту сцену, и ту, что ей предшествовала, следовало описать в красках, а Дженни оказалась единственной, кто способен понимать мой язык. Здешний диалект был безнадежно архаичен.
Во всяком случае, таков был мой вывод к тому времени, как принесли кофе; и наступило молчание, говорящее гораздо больше, чем любые слова. Я сделал еще одну – последнюю – попытку:
– Ты собираешься остаться жить здесь, в Оксфорде, Джейн?
– Я не уверена. Мои друзья ведь все здесь. Эндрю предлагает переехать в Комптон, но я… Нэлл и я – мы обе против. Он ведь Даже не представляет, как велика наша с ней способность действовать друг другу на нервы. – Джейн курила; теперь она тушила в пепельнице сигарету и, казалось, обращалась именно к пепельнице. – А еще – я думаю вступить в компартию.
На меня она не смотрела, но, должно быть, сознавала, каким глупо-удивленным стало на миг мое лицо. В следующее мгновение я решил, что это какая-то метафора, шутка по поводу Нэлл и Эндрю. Но тут Джейн вдруг взглянула мне прямо в глаза, с чуть тронувшей твердые губы улыбкой, будто знала, что я понимаю – нельзя вот так, походя, как ни в чем не бывало, сообщать о таких вещах, если ты долго не вынашивал решения и не выбирал время, чтобы заговорить о нем.
– Ты это всерьез?
– Я сейчас заигрываю сразу с двумя марксистскими группами: с маоистами и с интернационалистами. Эти последние сейчас, как известно, гораздо больше в моде. – Помолчав, она добавила: – Кстати, не нужно, чтобы Энтони знал. Я еще не решила. Это… я думаю, это побуждение в той же мере интуитивное, что и интеллектуальное.
– Тебе подумалось, что так будет правильно?
– Просто в меньшей степени «неправильно», чем все другое.
– Это, конечно, что-то совсем иное по сравнению с обычным порядком обращения в другую веру.
– Я понимаю – здесь это выглядит ирреально. Это же Оксфорд. Они значительно больше мудрят и теоретизируют, чем в Англии вообще.
– И в России?
Она натянуто улыбнулась;
– Ты о людях в концлагерях?
– Но… Я хочу сказать – это прекрасно, если живешь в отсталом обществе крестьянского типа. Но мы сейчас вряд ли подпадаем под эту категорию.
– А мы всего лишь отсталое общество капиталистического типа?
