– О нет! Мы… уже далеко ушли от тех времен… – Он смущенно улыбнулся мне. – Я даже не должен испрашивать специального разрешения. Могу вас заверить, никаких затруднений не возникнет. В данном случае. – Последовало краткое изложение новой доктрины о виновности. Но потом он спросил: – Я так понимаю, что вы считаете – будет вынесено заключение о самоубийстве?
– Вряд ли можно упасть с такого балкона по ошибке.
– О да, конечно-конечно. Я понимаю. Очень огорчительно.
Я сказал ему, что последний час провел с Энтони, довольно подробно задержался на том, что выглядел он как человек, примирившийся с судьбой, описал, как мы были поражены, но (тут я употребил, по всей видимости, его любимое выражение), конечно-конечно, в сложившихся обстоятельствах… Было в общем-то нелепо пытаться оправдать Энтони перед этим унылым молодым шотландцем. Он так смущался, так боялся обидеть, был так зашорен, сам того не сознавая, своим призванием, так далек – и по вере, и по характеру – от Джона Нокса…183 и в конечном счете так нуждался в утешении… больше, чем сама вдова там, внизу.
Наконец он ушел, снова осыпав меня дождем соболезнований. Если миссис Мэллори пожелает позвонить ему насчет заупокойной мессы… если он может хоть чем-то быть полезен… Ритуалы, ритуалы… мир и так уже задыхается от ритуалов.
Вернувшись вниз, я обнаружил, что Джейн чистит картошку. Рассказал ей, что сказал отец Бьюкэннен, и она пожала плечами, будто была разочарована его кротостью, но все же поблагодарила меня за то, что я сумел с ним справиться. Она ушла одеваться, а я расположился в гостиной и принялся просматривать газеты; впрочем, с чтением ничего не вышло, потому что вскоре из холла донесся ее голос – она звонила по телефону. Тон был легкий, деловой, говорила она без околичностей: «О, Джон, я решила, что нужно тебе позвонить. Знаешь, вчера умер Энтони… Сюзан, к сожалению, вчера Энтони покончил с собой…» – и так далее. Я подумал, она переигрывает с отстраненностью. Эти жесткие сообщения, несомненно, вызывали естественное предложение помочь, выражение сочувствия и давали ей возможность сразу же все это отвергнуть, твердо, хоть и достаточно вежливо. Я засомневался, удержится ли та близость, которая установилась между нами накануне, не жалеет ли Джейн теперь об этом. В небольшой нише, где на полках стояли античные вещицы, я заметил две этрусские бронзовые статуэтки. Тарквиния, тот миг в море… все это казалось таким далеким теперь: столь же далеким символически, как и хронологически.
Через несколько минут мы отправились в больницу. Она надела пальто, а под пальто на ней была темно-красная блузка и юбка из твида: Электра184 не желала облекаться в траур, как и сегодняшнее небо. Туман уступил место безоблачной синеве.
Все прошло очень сдержанно, очень по-английски. Нас уже ждал врач, лечивший Энтони: он к этому времени покончил с формальностями, связанными с опознанием; были тут и какие-то шишки из больничного начальства, и дежурившая накануне медсестра; все согласились, что не было допущено никакого недосмотра, не было замечено никаких признаков… меня очень вежливо расспросили о настроении Энтони, об очевидном состоянии его психики; я утверждал, что – как и все – поражен и обескуражен происшедшим. Поговорили о расследовании, о похоронном бюро, куда лучше всего обратиться. Нам передали картонный ящик с вещами Энтони, его радиоприемник и репродукцию Мантеньи.
Пока мы были в больнице, Джейн не выказала ни малейшего признака нервного напряжения, но, когда мы вышли и сели в машину, она сказала:
– Мне кажется, если бы здесь поблизости был аэропорт, я попросила бы тебя отвезти меня туда, посадить в самолет и отправить на противоположный край света.
Она говорила сухо, тихим голосом, глядя через ветровое стекло на больничный двор. Но именно таких слов или чего-то в этом роде я ждал, хоть и напрасно, всю дорогу до больницы: ждал признания, что к вчерашней отчужденности нет возврата. Какой-то человек в форме, стоя у машины «скорой помощи», болтал с темнокожей медсестрой; солнце сияло; сестра улыбалась, сверкали ее прекрасные белые зубы.
– Все это скоро кончится.
– Да. – Джейн включила зажигание, и мы поехали. – Думаю, они поверили нам на слово.
– Не сомневаюсь.
– Не понимаю, зачем тебе присутствовать на расследовании.
– Наверное, это входит в их правила. Да какая разница? Теперь у меня есть в Оксфорде друг.
– Ничего себе – друг.
– Я так рад, что нам удалось поговорить вчера вечером.
– Если только я не разбила слишком много иллюзий.
– Ничего ты не разбила. Может, только стеклянную перегородку.
Джейн улыбнулась:
– Ты вызываешь у меня ностальгию по Америке.
– Как это?
– Помню, когда я впервые вернулась сюда после войны… каким все казалось закрытым. Запечатанным. Будто все изъяснялись шифром. – Она вздохнула. – И только я была en clair185.
– Хорошо знаю это чувство. – Я искоса взглянул на Джейн. – Кстати, об Америке…
– Отправила ему телеграмму. Первым делом.
– Он приедет?
– Просила не приезжать. Пока. – Помолчав, добавила: – Он же должен исследование закончить. И билеты такие дорогие. Было бы глупо.
