– Но ты не должна жертвовать ради него своим счастьем. Ее карие глаза вгляделись в мои, и на миг в них зажегся былой огонек. Но она быстро отвела взгляд.
– Думаю, тебе понравится Розамунд.
– Она тоже так считает?
Джейн кивнула:
– Насколько я знаю. Надо, наверное… правильно выбрать время? – Она взглянула на часики: – Кстати, о времени…
Было половина первого, но с минуту никто из нас не двинулся с места. Я рассматривал пол.
– Джейн? Ты не сердишься, что я навязал тебе все это?
– Я сержусь, что мне пришлось навязать тебе все это.
– Боюсь, то, что навязано мне, давно пора было сделать. – Она молчала. – Ведь все, что происходило в эти годы… У меня такое странное чувство, что, если бы мы оставались все вместе, все пошло бы иначе. Не знаю… каким-то странным образом мы четверо дополняли друг друга. Даже Нэлл. – Она все молчала, но теперь ее молчание было иным – в нем не было враждебности. – А с тех пор все катилось вниз. Как ты и предсказывала.
– Сплошь одни горести?
– Нет. Конечно, нет. Но слишком много суррогатов.
И снова – молчание, которое Джейн нарушила, поднявшись с кресла и толчком вернув его на прежнее место, вплотную к столу; мгновение постояла там молча и сказала, обращаясь к полированному дереву крышки:
– Ситуация на самом деле очень неприглядная и вполне ординарная, Дэн. Несмотря на то что произошло нынче вечером. – Она взяла пепельницу, отнесла ее обратно на комод и продолжала, стоя ко мне спиной: – Ты застал меня в очень плохое для меня время. Думается, хоть малую толику чувства юмора я все-таки сохранила. – Она обернулась ко мне с улыбкой: – Просто сейчас мне никак не удается его проявить.
– Я еще не забыл тебя в роли Лидии Лэнгуиш180.
– Пятьдесят миллионов лет назад! – Она двинулась к двери, получилось неловко, и она поняла это. – Я им сказала, мы будем в больнице около десяти.
– Тебе придется меня разбудить.
Она кивнула, замешкалась – не сказать ли что-нибудь еще… а может быть, сделать – поцеловать в щеку, приобнять символически… решила, что не надо.
– Спи спокойно.
– И ты.
Дверь за нею закрылась. Дэн подождал с минуту, потом подошел к комоду и вгляделся в свое отражение в висевшем там небольшом зеркале. Выглядел он смертельно уставшим – каким себя и чувствовал. Но через пять минут, лежа в постели, он понял, что сон вовсе не собирается к нему торопиться. И все же Дэн ощущал умиротворенность – такое чувство бывает в конце дня, после того, как хорошо поработал, – умиротворенность, хотя в мозгу еще идет работа, пересматриваешь в памяти сделанное; казалось, он снова – хотя бы отчасти – обрел былой интерес к жизни, новый заряд иронии, ощущение тайны, скрытой от других цели. Наверное, ему следовало бы испытывать боль из-за Энтони, а может быть, и чувство вины, но даже в этом виделась какая-то наполненность, богатство ощущений. Он чувствовал себя иным, переполненным до краев; и если не оправданным по существу, перед самим собой, то оправданным хотя бы за этот риск, в этот только что прожитый отрезок судьбы.
Никогда в жизни, по крайней мере с тех пор, как он расстался с Нэлл, Дэн не стремился усложнять и без того достаточно сложное существование; и вот теперь, лежа в постели без сна, он понял, что уже не жалеет о приезде в Оксфорд, и это – непонятно каким образом – доказало ему, что его возвращение в прошлое восполнило некий прежде не осознанный пробел.
Как все писатели, сознающие себя таковыми, Дэн связывал успех в работе с нарушением принятых правил или, точнее говоря, с возможностью балансировать на грани ожидаемого – подчиняясь законам ремесла, и неожиданного – подчиняясь главной социальной функции всякого искусства. Одной из черт его собственного metier, вызывавшей особое неприятие, было то, что гораздо большее значение здесь придавалось самому ремеслу, чем нарушению установленных правил; что за малейшую возможность отойти от привычного, освященного киношными традициями, нужно было вести беспощадный бой. Дэн вовсе не был литературным экспериментатором, авангардистом; но он никогда не стал бы писателем, если бы обычное и ожидаемое – жизнь, как она есть, – отвечало бы его глубинным психологическим наклонностям. А сейчас – казалось, он уловил самую суть происходящего – он чувствовал, что сама жизнь подтверждает его взгляды: сама жизнь ломает правила, которые он побоялся бы нарушить, если бы пытался сочинить подобную ситуацию, сама жизнь творит некое волшебство, где нет причинной обусловленности, но обнаруживаются временная точность, стремительность и связность результатов, свойственные именно причинной обусловленности. Словно удалось опровергнуть давно установленную статистическую вероятность, словно выбрался из трясины, добился освобождения, услышав «да!» от реальности, от всей души оправдавшей предположительную искусственность искусства.
