Дэн понял это, когда, наконец-то уплывая в сон, краешком сознания коснулся сценария о Китченере. Не исключено, что неподатливость материала – это просто вызов; и теперь этот вызов он воспринимал с чувством облегчения. Он принимает вызов, он справится, получив это «да!», сумеет как-то решить все проблемы. Скорее всего чувство облегчения было в значительной степени вызвано чисто личными, эгоистическими причинами, мыслью, что пусть и ценой потери, но ему удалось порвать со стилем существования, омрачившим и в конце концов подчинившим себе этот оксфордский дом. Он подумал о Дженни, о том, как она далеко отсюда, как – к счастью – далека от всех символов и архетипов этой мальчишеской комнаты. Англия, Оксфорд, замкнувшийся в себе самом и своем академизме; средний класс и средний возраст… Дэн заснул.
Здесь спит, похрапывая, господин Specula Speculans – так вполне может показаться. Но даже у самых жалких составителей диалогов и сочинителей чьих-то судеб бывают такие настроения, какими бы неподобающими, злостно не принимающими в расчет страдания других эти настроения ни были: иначе сочинителям не выжить. Ведь они проживают не жизнь, а жизни других людей; проезжают не по магистральным путям определенного факта, но, словно «кочующий» ученый без постоянной должности, переезжающий из одного университета в другой, мечутся по стране гипотетических предположений, сквозь все и всяческие прошлые и будущие каждой единицы настоящего. Только одно из всего этого набора может стать тем, что случилось, и тем, что случится, но для этих людей это одно не так уж и важно. Я творю, следовательно, я существую: все остальное – сон, греза, хоть и конкретная, и осуществимая. Скорее всего то, что Дэн пытался отыскать в своих зеркалах, было не собственное лицо, а путь сквозь стекло, в Зазеркалье. Этот тип интеллекта находит удовлетворение в том, в чем – как можно себе представить – находит удовлетворение Господь Бог: в непреходящей множественности настоящего, в своих бесконечных возможностях, а не в завершенности, не в совершенстве. В совершенном мире не нашлось бы места для таких писателей – вампиров, спящих с довольной улыбкой на устах, в то время как философы бросаются из окон, мужчины и женщины мучаются, дети умирают от голода, а мир гибнет от собственной алчности и глупости. Если Дэн и улыбался во сне в эту ночь, то потому, что в глубине его подсознания гнездилась уверенность, что в совершенном мире не нашлось бы места и ни для кого другого.
Около девяти меня разбудил голос Жизель из-за двери. Звонила моя «дочь из Лондона». Когда я спустился в холл, Джейн – в халате и домашних туфлях – протянула мне трубку, прикрыв ладонью микрофон:
– Я сказала ей, что случилось.
– Спасибо тебе.
Объявив Каро, что это я, я смотрел вслед Джейн, спускавшейся в кухню.
– Ох, папочка! Это ужасно – для тебя.
– Гораздо меньше, чем для…
– А она…
– Держится очень мужественно.
– Я просто не могла поверить, когда она сказала.
– Я понимаю. – Я сделал свой собственный – краткий и тщательно отцензурированный – отчет о случившемся: мы встретились, он ни словом не намекнул на это, должно быть, решение было принято довольно давно.
– Все это так странно. Прямо как будто он только и ждал…
– Я думаю, он и вправду ждал, Каро. – Я замешкался, впервые вдруг осознав, как трудно будет объяснять или, вернее, не объяснять, что же на самом деле произошло. – Встреча со мной, очевидно, была для него завершением чего-то, что еще оставалось незавершенным. Не нужно думать, что это был акт отчаяния. Я подозреваю, что в гораздо большей степени это был акт облегчения, освобождения. Умиротворения, если хочешь.
Некоторое время она размышляла над моими словами.
– Тетя Джейн говорит – ты вел себя просто замечательно.
– Что-то сомнительно.
– В ее голосе я этого не уловила.
– Мы поговорили. Ты была права.
– Очень рада. – Она помолчала. – Наконец-то. – И добавила: – Хоть что-то.
– Ну и нечего капать на мозги.
– А я и не капаю.
– Ну а ты? Как твои-то дела?
Она помолчала.
– Я опять вчера ходила квартиру смотреть. Вечером. Только теперь мне кажется, что я тебя в беде бросаю.
– Это лишь доказывает, что ничего подобного. Давай соглашайся.
– Ну, на самом деле я сказала, что я ее сниму. Мне дали время подумать до завтра. Только…
– Никаких «только». Нужно заплатить вперед?
– Только за первый месяц.
Пауза.
– Вообще-то я позвонила, потому что тебе тут как раз телеграмма пришла…
– Ты ее вскрыла?
– Я подумала, может, лучше вскрыть… Новая пауза выдала ее с головой.
– От Дженни?
– Хочешь, чтоб я тебе прочла? Телеграмма, видимо, лежала перед ней наготове.
– «Тай Бу Чина скучает о тебе но теперь у нее есть я тчк пожалуйста позвони твоя вечером Дженни». – И Каро добавила: – Если тебе это о чем-то говорит.
– Да. Все нормально.
– А кто это – Тай Бу Чина?
– Это одно слово – тайбучина. Такой кустарник – растет у «Хижины». Дженни переехала. Вот и все.
– А-а. Я-то думала – это собака, пекинес какой-нибудь или еще что-нибудь китайское.
– Бразильское. Возьму тебя как-нибудь в Кью181, покажу, что это за растение.
