Слышимость была плохая, казалось, их голоса действительно доносятся через все реально разделившее их расстояние. Милдред и Эйб очень милые, «все точно так, как ты про них говорил», она думала, что «будет наслаждаться его отсутствием», но не получается, ей обязательно нужно на кого-нибудь ворчать. Дэн дал ей высказать все это и сообщить кое-какие новости, потом рассказал свои.
– Ох, Дэн! Какой ужас! Прямо вчера?
– Да.
– Но почему?
И опять Дэн вынужден был кривить душой, на этот раз с той, что знала его много лучше двух других молодых женщин, с которыми он разговаривал в этот день. Тут он, пожалуй, не столько уклонялся, сколько старался выиграть время, строил теории точно так же, как делал это с Каро, с ее матерью и отчимом.
– Но… заставить тебя проделать весь этот путь, и потом… Дэн, ты не все мне сказал.
– Да. Не все. Не совсем все.
– Тогда что же?
– Я все тебе расскажу. Только не сейчас. Просто… вызревают плоды из посеянных горьких семян.
– Ты как-то говорил, что любую историю можно изложить в пяти строках.
– Это не история, Дженни. Когда-нибудь. Обещаю.
– Знаю я твои обещания.
– Зато не знаешь, как мне тебя недостает.
– Мягко стелешь?
– Очень хотелось бы.
– У тебя не выйдет так просто от меня отделаться.
– Я тоже это понимаю.
– Если бы только я видела твое лицо.
– Оно просто усталое.
– Очень поздно?
– Половина третьего.
– Ой Боже мой! Бедный ты, бедный.
Дженни спросила про Каро. Он ответил – прекрасно, а про себя пообещал рассказать всю правду попозже, когда все утрясется. Последовали расспросы о Джейн, о Нэлл, о том, как это было – встретиться после стольких лет.
– Интересно антропологически?
– Более или менее. Сплошь теплота и душевность. С той стороны.
Пауза. Потом Дженни сказала:
– Слушай, между прочим, я пытаюсь выполнить свое обещание.
– Какое из?..
– Про нас. Написать про нас. Он совсем забыл об этом.
– Серьезно?
– Только я, может быть, не пошлю тебе это.
– Зачем же ты принимаешь всякий абсурд за чистую монету? А потом берешься обо мне судить?
– А мне нравится. Не уверена, что сама не возьмусь писать роман. – И добавила: – Не пойму, отчего люди поднимают такой шум из-за этого. Просто записываешь, что помнишь, и все. Что чувствовал. Вот я все и записала.
– Все?
– Там хватает. Не думаю, что твои кошмарные желтые блокноты и дурацкие карандаши когда-нибудь использовались хоть капельку лучше.
– Кто-то напрашивается, чтобы его разложили у меня на коленях и…
– Пожалуйста. В любое удобное для вас время.
Они закончили разговор – уже не такой шутливый – через минуту, и эта минута оказалась вовсе не легкой. Последние слова Дженни были: «Я еще не готова. Ты мне все еще очень нужен». Это была не мольба; просто какая-то часть ее существа – скорее всего та, что была в ней от шотландских предков, – не поддразнивала, не протестовала, но трезвым взглядом, словно врач-клиницист, оценивала, что она – Дженни – способна сделать, а что – нет.
Дэн подошел к окну; стоял, вглядываясь в лондонскую ночь. Какое-то движение на улице, пятью этажами ниже, привлекло его внимание. Там, на противоположной стороне, располагался ряд магазинчиков, и, по всей видимости, в ту ночь оттуда должны были вывозить мусор. У дверей магазинов, на тротуаре, были выставлены мусорные баки, картонные коробки, свалены черные пластиковые мешки. Ночной бродяга, склонясь над одной из куч, спокойно копался в коробке, привередливо, со знанием дела, почти как человек, выбирающий покупку на аукционной распродаже. Рядом с ним стояла древняя детская коляска без колпака. Дэн прошел к письменному столу, взял из ящика бинокль и, вернувшись к окну, навел бинокль на бродягу. Тот был в черной фетровой шляпе без ленты, в пальто, подвязанном веревкой, и в резиновых сапогах. Лица было не разглядеть под полями шляпы, к тому же он отвернулся, копаясь в мусоре, но ясно было, что человек стар. Он отошел от коробки с тремя-четырьмя проволочными плечиками для одежды в руках, осмотрел, в поисках дефектов, каждое, поворачивая в пальцах, торчащих из драных перчаток, потом положил плечики в коляску. Что-то в нем было отчасти комичное: профессионализм и удовлетворенность, благодарность, что город спит и улица вокруг пустынна; казалось, он просто осуществляет свой регулярный еженедельный обход этих магазинов; что-то отчасти викторианское, анахронистичное, почти вне – или всевременное. Он был и очень реальным, и в то же время, в свете уличных фонарей, на пустой сцене этой ночи, очень театральным. Опять Беккет – «в ожидании Годо»189.
