Так глупо, что о нем мне постоянно напоминает такой неанглийский цветок, с названием, которое я и написать-то не знаю как. Можно спросить Эйба, но это не так важно. Каждый день считаю, сколько раскрывается бутонов. По правде говоря, они – не улыбайся, пожалуйста, – немного напоминают шиповник у нас дома. По форме во всяком случае, если забыть об их дивном цвете. Душу бы прозакладывала, только бы найти бархат или вельвет такого синевато-фиолетового оттенка. Надевала бы раз в году – в память о тебе. Из-за них мне опять хочется закурить. Но я не хочу. Мне сейчас надо быть жестокой, и я с нетерпением ждала этого момента. Итак, о нем. О мистере Вольфе. Меньше всего Дэн нравился мне здесь, – разумеется, не буквально здесь, в «Хижине». А в доме, вместе с Милдред и Эйбом. Этот идиотский бильярд. То, как они изображали – один Миннесоту Фэтса194, другой Пола Ньюмена195, вытрясая друг из друга десяти – и двадцатипятицентовые монеты, и без конца спорили: сколько можно гонять шары «по-английски»! Эйб назначил меня подавать реплики в его поддержку, как страдалицу шотландку, понимающую, что такое расовая дискриминация. Ты небось и не подозревал, что единственная стоящая вещь, созданная в этой чертовой стране, – косой удар по бильярдному шару? Голова Милдред в приоткрытой двери:
– Люди, обедать!
Мрачная – в духе Эдуарда Г. Робинсона196 – физиономия Эйба:
– «Обедать, обедать»! С ума сошла? Он только что выставил меня на все, что у меня было!
Милдред смотрит на меня и возводит очи горе: когда же они повзрослеют? Мальчишки! Вступает Эйб: беда с бабами – никакого воображения. А Дэн стоит с кием в руке, наблюдает, мурлычет про себя от удовольствия: правда, здорово? Правда, они замечательные?
А я всегда чувствовала, что на целое поколение, да нет, на десять тысяч поколений отстаю от маленького кисло-сладкого Эйба. Первый рассказ о нем, тон – более чем небрежный, когда Дэн впервые вез меня в Бель-Эр: до сих пор помню отдельные куски. Потенциально – великий сценарист; излечившийся алкоголик; знает всех на свете; заработал кучу денег и тэ дэ и тэ пэ. И главный смысл всего этого: если к концу дня ты не полюбишь его, как я, можешь топать домой пешком в полном одиночестве.
Удивительно – я никогда не слышала, чтобы он вот так выкладывался ради кого-то еще. А еще удивительнее, что он – даже тогда – так и не понял, что в этих вопросах я ужасно самостоятельная женщина. Тут у него, видно, шарики за ролики зацепились.
И вот – этот самый мой первый вечер в Бель-Эре: обед. Дэн сказал Эйбу, что он назвал не того режиссера в каком-то старом фильме, про который я и слыхом не слыхивала; Милдред поддержала Дэна. Это Ник Рэй, а вовсе не Джон Как-его-там, как считает Эйб. У тебя маразм, сказала Милдред. Дэн сказал, спорим на тыщу долларов, что Ник Рэй. Эйб не согласился только по одной причине: «Не хочу, чтобы у тебя был предлог следующие полтора месяца кормить эту прелестную девочку одними гамбургерами, да еще в грязных забегаловках. – Повернулся ко мне, взял меня за руку своей небольшой пухлой рукой. – Дженни, наступил момент, когда надо объяснить вам пару-тройку вещей. Жена моя тупа настолько, что никто, кроме меня, жениться на ней не захотел. Что касается этого паршивого англичашки – вашего приятеля, он ест мой обед, потрошит мои мозги, обжуливает меня в бильярд и за моей спиной строит глазки моей жене. И вам он, конечно, про это ни гугу, хм?» Я ему подыграла, сказала, что не понимаю, как он терпит такого квартиросъемщика. А он: «Так вы думаете, куда-нибудь еще в нашем городе его бы пустили? – Потом погрозил мне пальцем. – А вы знаете, что своей предыдущей пассии он пытался внушить, что его зовут сэр Беверли Хиллз Отель? – И тут же спросил: – И где, вы думаете, он покупает свои полотенца?»
Потом посмотрел на Милдред и Дэна и как ни в чем не бывало произнес: «Так вот, как я и говорил, Ник Рэй взялся за эту картину потому, что…»
