– Сомневаюсь, что наш обожаемый гегемон обладает достаточной долей энергии для всего этого, – сказал Эндрю.
Прошу прощения, Эндрю, это в высшей степени несущественно. Его будущим хозяевам энергии вполне хватает. Больше всего меня удручает апатия тех, кто должен бы разбираться в происходящем. А таких, увы, достаточно в обеих партиях. – Он суховато улыбнулся мне: – Я вовсе не намерен всю вину возлагать на вас одних.
– И на столь необходимый нам всем социальный прогресс тоже, я надеюсь? – Моя реплика показалась ему вызывающей.
– Я принимаю практически все, что после войны было сделано обеими партиями для улучшения участи обездоленных. Больных, неимущих… а как же иначе? – Он забарабанил пальцами по столу. – Чего я не могу принять, так это уравниловку, стремление считать преступлением талант, энергию, самоотдачу, трудолюбие… Я не могу принять уровень обедневшей посредственности за норму всеобщего социального здоровья. Почему это вам должны платить столько же, сколько писателю, в десять раз менее способному, чем вы? Почему Эндрю должен лишиться справедливого вознаграждения за все улучшения, сделанные им в поместье? Вы, социалисты, кажется, никак не можете усвоить, что сведение всех и каждого к низшему уровню не просто химера, вещь генетически невозможная, не говоря уже ни о чем другом, но и нечто совершенно контрпродуктивное. Это нисколько не поможет низшим слоям общества. Абсолютная справедливость была, есть и останется мифом, ибо жизнь по сути своей несправедлива. Но несправедливость эта имеет свою цель. – Я попытался возразить, но он снова поднял руку. – Извините, пожалуйста. Оставим в стороне политику. Ни одна из форм жизни не способна существовать на основе принудительного равенства. Это биологический факт. Эволюция строится на принципе свободного развития индивида – каждого на свой манер. Вся история развития человека и природы свидетельствует об этом беспрестанно.
– А Китай?
Он устремил на меня выразительный взгляд – так судья мог бы взглянуть поверх очков (у Фенуика очков, разумеется, не было) на неопытного молодого адвоката, только что произнесшего несусветную глупость.
– Насчет Китая мы еще посмотрим, мой милый друг. То, что я говорю, относится к Западу. К Европе и Америке.
– Но я не понимаю, как можно было бы остановить Англию, если по меньшей мере половина ее населения стремится к большему равенству? Разве только силой?
Теперь я совершил faux pas259, и от возможности указать мне на ошибку в глазах моего собеседника зажегся огонек зловещего удовольствия, тут же спрятавшийся под притворным сожалением.
– Я не испытываю ни малейшего желания прибегать к методам полковников a la grecque260.
– Я этого и не предполагал.
Но я именно это и предполагал, и Фенуик это понял. Он отказался от предложенного бренди.
– Последняя возможность для нашей страны выйти из состояния комы истончается с каждым днем. Вот и все.
– У вас в Вестминстере все думают так же, как вы?
Он только фыркнул в ответ на столь наивный вопрос.
– У нас в Вестминстере все думают только о том, что от независимости парламентских фракций следует избавиться как можно скорее и любой ценой. Новая Святая Троица – триумвират «Главных кнутов»261. Оттого-то все эти проблемы, которые в нормальной стране доминировали бы в период избирательной кампании, отодвинуты на задворки. Вершители политических судеб всех трех партий в этом совершенно единодушны. Не дай Бог, чтобы мы призывали избирателей задуматься над жизненно важными вопросами. Кроме денежных, разумеется.
Воцарилась тишина. Потом он улыбнулся мне уже более естественно, как бы говоря: «Не стоит судить обо мне по первому впечатлению».
– Уверяю вас, с точки зрения большинства моих коллег, мои взгляды способны отравить всю избирательную кампанию. – Он взглянул на Эндрю: – Боюсь, наш общий друг тоже так считает.
– Довольно тщеславный парень – наш общий друг, – пробормотал Эндрю.
– Догадываюсь. Что ж, пожелаем ему удачи.
– А вы и вправду полагаете, что все может кончиться кровавой баней?
Я полагаю, что представление о том, что мы все послушно встанем в очередь за теплым местечком в коммунистическом раю, основано на абсолютном непонимании британской сути. Конечно, мы смогли даже с некоторым удовольствием переносить лишения во времена гитлеровской угрозы – угрозы внешней. Но я полагаю, что мы лишимся своего хладнокровия, когда эти лишения будут навязываться нам изнутри. До массы людей вдруг дойдет – и я не имею в виду исключительно либеральных представителей среднего класса вроде вас, – что их нагло водят за нос. Не сомневаюсь, они почувствуют отчаяние и гнев. И в то же время им тогда придется иметь дело с весьма значительным репрессивным аппаратом нового государства, подавляющим всякое инакомыслие. И я что-то сомневаюсь, что крикетная этика262 сильно нам в этом случае поможет.
Дверь, ведущая в гостиную, вдруг открылась, и на пороге появилась улыбающаяся Каро. В руке она держала охотничий хлыст.
– Мне велено показать вам вот это.
Фенуик вскинул руки в притворном отчаянии:
