В действительности дело было вовсе не в Тсанкави. От Дженни я требовал еще более невозможного: реакции на то, что любил ее гораздо сильнее, чем кого-либо на протяжении многих лет до встречи с ней. Никакого значения не имела моя уверенность, что из нашего союза ничего хорошего не выйдет, что это несправедливо по отношению к ней, что мы поступаем правильно, что я весьма старательно утвердил нечто вроде сослагательного наклонения по поводу длительности наших с ней отношений и всякое обсуждение перспектив должно было считаться проявлением дурного вкуса, если не велось в стиле этакой игры в гипотезы; я все равно хотел, чтобы она умела прочесть глубоко скрываемое. Дженни была совершенно права. Когда в Мохаве я просил ее выйти за меня замуж, я как бы сознательно напрашивался на отказ, сделал это чуть ли не из любопытства, чтобы посмотреть, как она ответит. Мне даже понравился тот – полунасмешливый-полулюбящий – тон, каким она ответила «нет». Но, думаю, я еще и ждал, как ждет любой мужчина, чтобы она принесла в жертву свое истинное «я» или хотя бы те его стороны, что противоречили самым потаенным сторонам моего «эго».
Постоянное искушение поморочить ей голову, на практике проверить возможность семейного счастья с ней, солгать, предположив, что она сможет быть женой, родить детей, жить со мной вместе и не бросить сцену, было достаточно сильным, чтобы я мог похвалить себя за то, что устоял перед ним. Одно из вечных сумасбродств киномира – свары при заключении контрактов по поводу «оценок» в титрах: кто должен идти перед кем, какого размера должны быть буквы, сколько метров пленки следует дать на то или иное имя, – вот, пожалуй, удачная аналогия с тем, что в тот день случилось со мной. Дженни не удостоила мое самоотречение почетным местом на афише; и, оглядываясь назад, я подозреваю, что реально обидело меня то, что она не проявила должного уважения к моей собственной «утраченной цивилизации». Я сам был глиняным черепком, а единственное, что ее в черепках интересовало, – это узоры, дешевые дары сестрам и друзьям.
Дженни вернулась минут через двадцать, с косынкой, раздувшейся от трофеев, и присела рядом со мной на корточки показать находки. Она решила, что они будут еще красивее, если оправить их в серебро. Я поддразнил ее, посмеявшись столь быстрому отказу от шотландского благоразумия. Обмануть ее было легко, и она с удовольствием погрузилась в комбинирование подвесок, укладывая их рядками – по три и по пять, меняя местами, размышляя над своей добычей. Но тут наше уединение было нарушено. Снизу появилась молодая пара, и Дженни виновато прикрыла черепки косынкой. Они прошли совсем близко: взмах руки, негромкий возглас «привет!». Молодой человек нес на спине ребенка, как носят индейцы, его юная суроволицая жена шагала впереди, в длинной юбке в стиле хиппи. Они производили приятное впечатление людей, близких друг другу, простых, непретенциозных: может быть, студенты-исследователи или члены какого-то интеллектуального сообщества. Но они вторглись на чужую территорию – я имею в виду не только само место. По взгляду Дженни, когда она смотрела им вслед, я заметил, что она почувствовала то же, что и я. Потом она повела себя довольно странно. Сняв косынку, прикрывавшую черепки, она пристально на них посмотрела:
– Дэн, ты считаешь, я поступила нехорошо? Оставить их здесь?
Это было из-за той молодой пары, из-за того, что они – настоящие американцы, из-за чуть заметных признаков мужественно переносимой ими бедности: не из-за меня.
– Вряд ли кто-нибудь здесь их хватится.
– Мне так хочется, чтобы что-то напоминало мне об этих двух днях.
Она посмотрела мне в глаза с серьезной, почти детской прямотой, такой взгляд порой бывал у нее, когда мы оставались наедине. Я улыбнулся, потому что она не улыбалась.
– Тогда быстренько упакуй это все. Если мы собираемся успеть на самолет…
